Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 87)

Ткань рубахи пропитывается кровью. Мои силы немножко восстановились. Доползаю до воды и смачиваю рубаху. Делаю себе жгут. Постепенно кровь останавливается. Веткой пытаюсь замести следы, брызги крови на песке. Устал страшно. Возвращаюсь в свое убежище. Кружится голова. Чувствую, что теряю сознание. Добираюсь до убежища и валюсь в тень.

Четверо солдат заметили в воде какой-то предмет; один из солдат бросается в реку, скинув одежду на берегу; другие делают знаки солдатам на противоположной стороне.

– Что это там? – кричит сержант.

– Не знаю, сержант; вроде бы вещевой мешок, – отвечает солдат.

Пловец возвращается на берег. В руках у него мокрый рюкзак.

– Вещевой мешок, сержант, – говорит он.

– Ну-ка, несите его сюда, – распоряжается сержант.

Любовь? Что ж, значит, так. Ведь любви без сомнений не бывает. Да и без усталости тоже. Тут уж, думаю я, приходится терпеть и радость, и страх. Только ради чего-нибудь стоящего! Ради чего-то такого, что завоевало, заслужило твою любовь. Нет, не хочу. А вот из головы все это никак не идет. Ну что ж, Кобылица – женщина, а любовь выбирает женщину для мужчины. Вот и все. Угрызения совести? Не со стороны об этом судить. Чужая душа – потемки.

Я вспоминаю, как мы попали в засаду. Передо мной встает пылающее в лихорадке лицо Командира, который, преодолевая жар, силится понять, что происходит вокруг. Я кидаюсь к нему, хочу заставить окунуться в воду; когда до Командира остается всего несколько шагов, руки его взлетают в воздух, кажется, что они достают до неба, и вдруг исчезают в реке. Я останавливаюсь в полном смятении, а пули свистят вокруг, и крики солдат сотрясают воздух. Стреляю по берегу и приседаю, опуская голову в воду, но винтовку держу над водой. Когда становится нечем дышать, поднимаюсь, хочу выстрелить, но голова кружится, меня ведет куда-то в сторону, тянет в бездонную темную глубину. «Боже мой, я погиб!» – говорю я себе.

Сержант раскрывает мешок и вынимает оттуда вещи, раскладывая их рядком на песке. Среди старых, грязных тряпок ему попадается ладанка. Сержант поднимает ее повыше, чтобы видели солдаты, и смеется.

– А, сволочь, в бога и святую деву верует, – говорит он.

С другого берега раздаются крики солдат. Сержант встает и приставляет ладонь к уху:

– Что? Не слышу!

– Кажется, это их винтовка, сержант, и еще, сержант, наверное, пулеметная лента. А сержант мне в ответ, – мол, приятно слышать, музыка это, можно сказать, райское пение, ведь так? По мне – точно так, даже больше того. Гляжу я на реку, Какаду, мутная она, как сама жизнь, – не светлая и не черная, как сажа.

Мне удалось вновь подняться. Кровь больше не течет. Думаю, что смогу идти. Наконец-то попробую скрыться. Невозможно не оставить никаких следов. Буду спускаться вниз по реке. Не знаю, удастся ли мне отойти на достаточное расстояние прежде, чем тут появятся солдаты, которые, конечно, рыщут в поисках партизан, уцелевших после побоища. Не может быть, чтобы остался в живых кто-нибудь еще. Как ужасно одиночество в этих дебрях.

– Здесь кровь, сержант, – говорит солдат.

– Смотрите, ее старались стереть. Кровь совсем высохла, – говорит сержант.

Солдаты осторожно продвигаются вперед. Сержант велит солдатам с другого берега перебраться к ним. Брод близко.

– Сержант! – зовет солдат и протягивает ему клочок окровавленной материи.

– Где? – спрашивает сержант.

– Вот здесь. – Солдат показывает на дупло.

Ну, гад, бородач, говорит сержант, погоди, поплачешь ты у меня кровавыми слезами. И улыбается своей злорадной улыбочкой, точно дьявол, который слов на ветер не бросает, – знаю, мол, куда можно дойти этой дорогой. Туг рукой подать, говорю, сержант, до тропинки, по которой… Ясное дело, отвечает, так перетак; и глазки у него сверкают, как горящие угли, даже страшно делается и весело до жути, знаешь ведь, что не зря он там все обмозговывает; дает он мне тетрадку, читай, говорит, эту страничку и смекай, если воображение есть; а я гляжу и глазам не верю, имя-то написано черным по белому, и от радости кровь у меня рвется из жил. Сержант интересуется, нет ли тут тропинки покороче, чтоб побыстрей добраться до хижины, которую подозреваем. Есть, говорит Камба. Три лиги всего; если же берегом идти вниз по течению, вдвое дольше будет, сержант. А сержант – так, говорит, и перетак, и смеется, и подмигивает. Ну, твое счастье, говорит, выпал тебе случай за друга отомстить!

Река поворачивает под прямым углом. За поворотом она раздается вширь и образует неглубокий брод. Тропинка спускается из лесу прямо к броду.

Теперь и дальше так. Так? Ректор поднимается со своего места и говорит мне, что отныне я волен поступать, как мне угодно. Я бегу, Марито за мной. Мы одну разбили. О боже. Я должен добраться до ночи. Скачут лошади, и мы бежим. Это я разбил, мама. Ректор смотрит на меня и говорит, что больше ему ничего не остается делать. «Ты сам выбрал… дело твоей жизни…» – говорит он. Одна лошадь почти черная, она вот-вот нас нагонит; Марито смеется и плачет; мы больше не в силах бежать; черная лошадь прыгает на нас. Ректор спешит нам на помощь. Солнце еще не зашло, но уже не такое яростное. Боже мой.

Ну, говори же, Камба, сукин сын, где это, я бегом домчусь. Чувствую, как солнце резво катится к горизонту. Камба удивляется, бес в тебе, что ли, сидит. Какой там бес, просто месть меня гонит, торжественный обет дал другу перед богом и святой девой. Убили Какаду, и за убийство я должен отомстить, пролить их кровь – так мне велит сердце. Да разве Камбе это понять, до него такое не доходит, не знает он, что значит дружба и верность тому, чем был для меня Какаду, когда мы жили как братья. Пот прошибает и дышать трудно, хотя из-за горизонта уже виднеется только половинка солнечного диска. «Вот мы и добрались наконец, друг», – говорит Камба. Отсюда будет виден брод и тропинка. Хижина на другом берегу, вокруг нее банановые деревья и громадные каштаны, поясняет Камба. Он сопит за моей спиной, совсем выбившись из сил. Пот, так его, подло заливает глаза.

Из-за поворота показывается лодка, замедляя ход на широкой части русла. Человек старается направить ее к берегу.

– Вижу, Камба.

А ректор смеется и обнимает моего отца, и все согласны, что так лучше. «На твоем месте мы поступили бы точно так же», – говорят оба одновременно. Мы с Марито переглядываемся. Лошади быстро скачут через луг прямо к нам; копыта их высекают искры, когда под ноги попадаются камни. Солнце вот-вот скроется. Боже мой. Скорее, скорее, я не хочу, чтобы лошади меня затоптали. Хуана тоже пронзительно кричит. Мама смотрит на лошадей и протягивает руки. Ничего не понимаю. Это конец. Вот тропинка, вот она, там. Хуана и Карлос смотрят, как я играю с деревянными лошадками, и тоже хотят играть. «Каждый человек оправдывает свою жизнь своими поступками», – говорит преподаватель богословия.

– Я должен дойти, прежде чем стемнеет.

– Да вот там, пониже. Это лодка.

Теперь Лаура одна, ждет, как всегда, в своей хижине. Жар понемногу отпускает меня, слава богу. Я доберусь. А лошади? Это просто какой-то… какая-то…

– Черт возьми, да в лодке же человек.

– Да, правда, там кто-то есть.

«Отец ректор, я пришел, чтобы…» – «Проходи, проходи, милый Хавьер».

– Ранен, гад. Не может управлять.

– Ну, Какаду, все. Час настал.

Солдат снимает фуражку и обтирает лицо грязным платком.

– Я обожду его на тропинке. А ты иди к хижине и задержи старика с дочерью. Сержант дойдет берегом попозже.

«Этой ночью так же, как всегда, Лаура».

Другой солдат останавливается в нерешительности.

– Ты слишком злой. Лучше бы взять его живым. Так мне кажется.

«Хуана, этой ночью ты должна прийти, потому что…»

– Иди к хижине! – выкрикивает солдат и с вызовом хватается за винтовку.

«Я говорю тебе, что больше ничего не чувствую, когда иду к мессе или преклоняю колена перед образом Христа. На всем такая холодность, Карлос».

– Но ведь он раненый. Это уже не война.

«Я вернусь, Лаура. Клянусь. Я…»

– А… иди ты. Я имею право отомстить.

«Бог в прямодушии и в справедливости, полагаю я…»

Камба выходит на тропинку и неохотно пускается в путь. Через несколько шагов он останавливается и оборачивается.

– Это преступление, – говорит он громко.

– Да провались ты! Они тоже поубивали немало наших, – цедит солдат и угрожающе вскидывает винтовку.

«Я так устал, Лаура… Я прошел всю сельву и…»

Белая лошадь для тебя, Карлос; черная для Лауры; третья для… Человек выбирается из лодки. Невыносимая боль пронзает все его тело, когда он ступает на землю. Он часто дышит. «Я, кажется, брежу», – говорит себе Хавьер и смачивает голову водой. Я жду тебя здесь один, вот так же спрятался, как ты, когда убивал моего Какаду, проклятый бородач. Жду, потому что должен отплатить своим друзьям за любовь, – и Какаду, и Кобылице, ведь эта женщина околдовала мое сердце. Сердце! А… будь оно все проклято! Кобылица делает так, как хочет тот, кто приносит, приносил ей денежки… она была, кем была; но этому уже конец, ну и что? Теперь не время испытывать судьбу – мою или чью еще, а то, что я принял о ней решение, хоть и запоздалое, это судьба человека, который имел и взял то, что она ему хотела дать.

«Конец всему?» – спрашивает себя человек, волоча свое тело по узкой тропинке, вверх по склону.