Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 64)

Не надо оркестров, Пусть пальцы разбудят гитару. Споем про Эрнесто, Споем про тебя, Че Гевара. Пусть снова воскреснет, Как отблеск зари в поднебесье — Далекая песня, Мятежного острова песня. Нам зала не надо, Хрустального блеска не надо. Пусть светит над нами Лишь небо, святое, как правда. Споем про Эрнесто С улыбкой, как снег белозубой, Про Сьерра-Маэстру — Мачете разгневанной Кубы. Не надо оваций, Пусть звонкою славою станет Тот гнев, что взрываться Начнет в неприятельском стане. Споем про майора, Что жил, как спрессованный порох, Такого не скоро Забудет поверженный ворог. Не надо оркестров, Пусть пальцы разбудят гитару. Споем про Эрнесто, Споем про тебя, Че Гевара. Про грешного бога, Что с пулей навек обручили, Кого и солдаты, И женщины Кубы любили. Споем про Эрнесто, Споем про тебя, Че Гевара…

Группа «Уматурман» (Uma2rman)

Че Гевара

Замелькали тени. Здрасьте, вот и пехота. Третий день подряд на нас ведется охота, Обложили не спеша, сжимают кольцо. Нас семнадцать – все мы партизаны со стажем. Я – Эрнесто Че Гевара, вроде как старший. Сотни раз мы все смотрели смерти в лицо. Припев: На том конце, на том берегу, Кто ждет меня к завтраку или к обеду. На том конце, на том берегу, Кто ждет меня, слышите, я не приеду. Лес кишит летающим свинцом и врагами, И земля чужая у меня под ногами, Но есть еще сигара и патронов штук семь. Шансы, словно облака небесные, тают, Надо вырваться, но только сил не хватает, И ребята, к сожалению, живы не все. Припев 2 раза Вот и все. Похоже, сил осталось не много, Кончились патроны и простреляны ноги, Но сигары все еще горит огонек. Счастливы враги, им Че Гевара достался. Парень, что пришел меня убить, растерялся. Я – мужчина, не робей, стреляй, паренек… Припев.

Хулио Кортасар[13]

Воссоединение

Я вспомнил старый рассказ Джека Лондона, в котором герой, прислонившись к дереву, готовится достойно встретить смерть.

Все было хуже некуда, но, по крайней мере, мы избавились от проклятой яхты, от блевотины, качки и раскрошившихся волглых галет, от пулеметов, молчавших в присутствии наших до омерзения заросших щетиною лиц, когда утеху мы черпали лишь в крохах чудом не подмокшего табака – Луису (чье настоящее имя вовсе не Луис, но мы дали клятву забыть, как нас зовут, пока не наступит решающий день), так вот, Луису пришла в голову блестящая мысль хранить табак в жестянке из-под консервов; мы открывали ее так осторожно, будто она кишела скорпионами. Но какой там, к лешему, табак или даже глоток рома в чертовой посудине, что моталась пять дней, словно пьяная черепаха, остервенело сопротивляясь трепавшему ее норду, туда-сюда по волнам. Мы до мяса ободрали себе руки ведрами, вычерпывая воду, меня донимала астма – дьявол бы ее подрал, – и половина из нас корчилась от приступов рвоты, словно их резали пополам. У Луиса во вторую ночь даже пошла какая-то зеленая желчь, а он себе знай смеется, и тут еще из-за норда мы потеряли из виду маяк на Кабо Крус – беда, какой никто не предвидел. Называть это «операцией по высадке» было все равно что еще и еще извергать желчь, только от злости. Зато какое же счастье покинуть шаткую палубу, что бы ни ждало нас на суше – мы знали, что нас ждет, а потому не слишком волновались, – и, как на грех, в самую неподходящую минуту над головой жужжит самолет-разведчик – что ему сделаешь? Топаешь себе по трясине или что там под ногами, увязнув по грудь, обходя илистые выпасы и мангровые заросли, а я-то, как последний идиот, тащу пульверизатор с адреналином, чтобы астма не мешала идти вперед; Роберто нес мой «спрингфилд», стараясь облегчить мне путь по топи (если только это была топь – многим приходило в голову, что мы сбились с пути и вместо твердой земли пришвартовались к какой-нибудь отмели милях в двадцати от нашего острова…), и вот так на душе паршиво, только паршивыми словами и ругаться; все смешалось, и мы испытывали и неизъяснимую радость, и бешенство из-за передряги, которую устраивали нам самолеты; и что еще ждет нас на шоссе, если мы когда-нибудь туда дойдем, если мы действительно на прибрежной трясине, а не кружим, как ошалелые, по глинистому бугру, потерпев полное поражение – к ехидному злорадству Павиана в гаванском дворце.