спотыкающиеся о камни
на смертельной тропе серпантинной.
Но плохие поводья – нервы.
Я не то что особенно трушу,
но бессмертия трупный запах
ощущаю нервами всеми.
Вспоминать о тебе, команданте, —
перевертывает всю душу,
и внутри тишина такая,
что похоже – землетрясенье.
Команданте, тобой торгуют,
набивая цену повыше,
но твое дорогое имя
продают задешево слишком.
Не чужими, своими глазами, команданте,
я видел в Париже твой портрет, твой берет со звездою,
на модерных «горячих штанишках».
Борода твоя, команданте,
на брелоках, на брошках, на блюдцах.
Ты был пламенем чистым при жизни.
В дым тебя превращают, и только.
Но ты пал, команданте,
во имя справедливости, революции – не затем,
чтобы стать рекламой
для коммерции «левого» толка.
Ты пристрелен был в этой школе.
Конь мой замер:
«Где ключ от школы?»
Нелюдимо молчат крестьяне.
В их глазах виноватая тайна.
Дверь на ржавом замке висячем.
В окна глянешь – темно и голо, и стена бела,
словно парус корабля,
где нет капитана.
Дремлет колокол сельский старинный.
Тянет пьяница пиво из банки.
У дверей навоз лошадиный,
как посмертные хризантемы.
Повторяю: «Где ключ от школы?
Ключ! Понятно?!» – кричу по-испански.
«Мы не знаем, сеньор, не знаем…»
Не пробьешь крестьян, словно стены.
Где же все-таки ключ от школы,
от души твоей, команданте?
Что ж, пора нам обратно, мучачос.
Облака беременны громом.
Этот ключ – он в руках у тайны,
и попробуйте-ка достаньте!
Только подлинный ключ – не отмычку!
Ведь ничто не решается взломом.
Понимаю я вас, мучачос —
столько в ваших сердцах наболело.
Так и рвутся к винтовке руки,
так и просятся – за пулемет.
Если тянут вас вправо, мучачос,
вы – налево, всегда налево,
не левее главной дороги,
ибо пропасть иначе вас ждет.
Твои руки, Че, отрубили,
там, на площади Валье-Гранде,
чтобы снять отпечатки пальцев.
(Может, в спешке «пришили» другого.)
Но мятежные руки мучачос —
это руки твои, команданте,
и никто отрубить их не сможет,
