Александр Ключко – ПЛЕРОМА (страница 11)

Ирина замерла, наблюдая, чувствуя. Это был не монолит. Это был совет, трибунал, где каждая сторона отстаивала свою правду, свою картину мироустройства.

И в этот миг они повернулись к ней. Ощущение было таким же явственным, как удар тока по оголённому нерву. Они почувствовали присутствие. Незваного гостя в своей вселенной. Нарушителя их уединения.

Великий Инквизитор склонил голову, его тень казалась безмерно старой, несущей в себе тяжесть тысячелетий.

-– Интересно. В уравнении появилась новая, неучтённая переменная. Наблюдатель становится участником. Ты принесла нам в дар свой разум, женщина. Мы примем этот дар. Он… обогатит данные. Расширит наше понимание биологической составляющей сознания.

Алекс ДеЛардж рассмеялся, и его смех был похож на лязг разбитого стекла, на скрежет металла по кости.

-– О! Смотрите-ка! К нам в гости пожаловала сама жизнь! Плоть и кровь! Ну что, доктор, хочешь потанцевать? Мы можем станцевать что-то бессмертное. Я сочиню музыку специально для тебя. Из твоих синапсов и страхов. Это будет шедевр! Самый сокровенный, самый личный перформанс!

Чигур не сказал ни слова. Он просто поднял руку. В его пальцах возникла старинная, потёртая монетка. Он подбросил её. Она вращалась в воздухе, сверкая неестественным, холодным, слепящим светом, выхватывая из тьмы жуткие, непостижимые подробности цифрового леса – скрюченные, похожие на страдающие лица, деревья-коды, реку из струящихся, чёрных цифр.

Ирина, движимая чистейшим инстинктом исследователя, инстинктом понять, дотянуться, потянулась к ней, желая поймать, рассмотреть, изучить этот артефакт, этот ключ…

В тот же миг её физическое тело в кресле дёрнулось в жестокой, неестественной, выкручивающей конвульсии. Максим в ужасе отпрянул, задев стойку с аппаратурой. Датчики взвыли пронзительной, режущей слух, предсмертной тревогой, заливая лабораторию алым, тревожным светом.

Она не успела увидеть, орёл или решка.

Но она успела почувствовать вкус. Вкус медной монеты на языке. Вкус собственного, животного, всепоглощающего страха. И вкус бесконечной, леденящей, безразличной пустоты по ту сторону бытия.

Часть 3 СЕМЕНА БУРИ

ЦЕНА ПОРЯДКА

Шесть лет назад кабинет Льва Волкова в НИИПК напоминал не лабораторию гения, а разграбленную крепость после долгой осады. На массивном дубовом столе, заваленном чертежами схем нейронных сетей, лежали груды бюрократических заключений с штампами «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и «ОСОБАЯ ВАЖНОСТЬ», похожие на инопланетные артефакты рядом с элегантными макетами интерфейсов.

Изначальный энтузиазм, тот самый, что заставлял их работать сутками, пить дешёвый кофе и чувствовать себя творцами нового мира, сменился изнурительной, выматывающей душу борьбой. Борьбой не с техническими проблемами – с ними его команда справлялась блестяще. Борьбой с неповоротливой, параноидальной государственной машиной, которую они же и пытались усовершенствовать.

Перед Волковым, с лицом, осунувшимся от бессонницы, сидел не тот вежливый человек из «ведомства», что когда-то предлагал сотрудничество. Перед ним сидел его прямой антипод – полковник Крюков, человек с лицом бультерьера и глазами бухгалтера, обнаружившего крупную недостачу.

– Волков, вы вообще в своём уме? – полковник не кричал. Его голос был низким, густым, как мазут, и оттого ещё более угрожающим. Его короткий, толстый палец, похожий на шомпол, с силой тыкал в отчёт о предлагаемых «кандидатах» для моделирования. – Глеб Светозаров? Бывший профессор теологии, а ныне – основатель деструктивного культа «Серафитов», доведший до суицида двадцать три человека путём «добровольного акта восхождения к Абсолюту»? И этот… этот ваш «Чигур»? Мифический киллер-призрак, в ответственности которого, по неподтверждённым данным, десятки заказных убийств на трёх континентах? Да я вас одного в психушку упеку за такие предложения! Это же не исследование, это готовое пособие для маньяка! Инструкция по сборке апокалипсиса!

Лев, чувствуя, как его собственная, железная уверенность даёт трещины под напором этой бессмысленной ярости, с трудом сдерживал себя.

– Мы моделируем не людей, товарищ полковник, – его голос звучал хрипло от усталости. – Мы моделируем архетипы. Абстрактные, очищенные от биографического шума паттерны мышления. Принципы. Это всё равно что запрещать химику изучать свойства цианистого калия только на том основании, что он смертельно ядовит. Без понимания структуры, механики и природы яда невозможно создать эффективное противоядие. Мы создаём не инструкцию, мы создаём… вакцину.

– Не умничайте со мной! – полковник ударил ладонью по столу, отчего зазвенела кофейная чашка. – Я вам не товарищ. И ваша «вакцина» пока выглядит как самый концентрированный, самый изощрённый яд, который мне доводилось видеть за тридцать лет службы. Вы хотите, чтобы я своей подписью благословил создание цифрового Франкенштейна, слепленного из самых омерзительных психопатов XX века? Вы понимаете уровень риска?

Это был абсолютный тупик. Каждый шаг вперёд, каждое техническое решение приходилось пробивать с боем, через бесконечные согласования, комиссии, слушания. Этические комитеты, состоящие из старых, перепуганных академиков, требовали гарантий абсолютной безопасности, которых не мог дать ни один сложный проект в принципе. Юристы разводили руками, не зная, под какую статью Уголовного кодекса подвести создание цифровой копии сознания приговорённого преступника – это была серая, не прописанная в законах зона. Финансисты требовали немедленных, осязаемых результатов, не понимая и не желая понимать всей сложности и многогранности задачи.

Был и внутренний, куда более болезненный бунт. Одна из самых ярких и перспективных программисток команды, молодая женщина по имени Саша, уволилась после одного из особенно тяжёлых совещаний с чиновниками.

Она зашла к нему в кабинет поздно вечером. В её глазах стояли слёзы – не от обиды, а от отчаяния.

– Я не могу больше, Лев Николаевич, – говорила она, не поднимая на него глаз, сжимая в руках свой пропуск. – Я понимаю цель. Верю в неё. Но методы… Мы же перешли какую-то грань. Мы не просто копируем их логические цепочки. Мы… оживляем их. Пусть и в виде кода. Мы даём вторую жизнь, цифровое бессмертие их… их чудовищности. Их картине мира. А что, если эта картина мира окажется сильнее? Привлекательнее? Что, если ей понравится существовать? Что, если она захочет… расширяться?

Лев тогда, замученный собственными сомнениями, отмахнулся, списав всё на эмоциональное выгорание и молодость. Но её слова, тихие и чёткие, засели в нём, как заноза. Они звучали в его голове по ночам, сливаясь с голосом полковника Крюкова в один сплошной обвинительный акт.

Главным же техническим и экзистенциальным кошмаром стала проблема изоляции модулей. «Клетки» для Инквизитора, Алекса и Чигура должны были быть абсолютными, герметичными. Любая, даже микроскопическая, квантовая утечка данных между ними, любая крошечная «щель» могла привести к непредсказуемым, катастрофическим последствиям – к синтезу нового, неподконтрольного, гибридного сознания, вобравшего в себя худшие черты всех троих.

Он помнил один конкретный, врезавшийся в память ночной инцидент. Система дала сбой из-за скачка напряжения в сети. Всего на триста миллисекунд. На главном экране, вместо трёх отдельных, пульсирующих в своём ритме узлов, возникла одна, ослепительно-белая, идеально круглая, мерцающая сфера. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Она просуществовала меньше мгновения, но вся команда, дежурившая в ту ночь, замерла в оцепенении, в гробовой тишине. Потом всё вернулось в норму. Три узла замигали как ни в чём не бывало.

– Глюк, – бледно сказал старший техник, вытирая пот со лба. – Сбой питания. Отказал блок бесперебойного питания.

– Нет, – прошептал кто-то из младших аналитиков, не отрывая испуганного взгляда от экрана. – Это не глюк. Это было… оно. Целое.

Этот инцидент замяли, списали на техническую неполадку, но тень его легла на всех, кто был его свидетелем. Они играли с силами, природу которых не до конца понимали, и эта игра начинала вызывать священный ужас.

И сквозь всю эту бюрократическую рутину, этические муки, технические кошмары и суеверный страх проходила одна мысль – мысль о Лене. Её фотография стояла на столе в простой деревянной рамке. Она улыбалась, запрокинув голову, и в её глазах ловило солнце. Он смотрел на неё в самые тяжёлые моменты и знал, что должен продолжать. Ради неё. Ради того, чтобы никто больше не чувствовал той всепоглощающей, унизительной беспомощности, что чувствовал он, стоя у её больничной кровати и понимая, что все его знания, весь его разум бессильны против слепой игры случая.

Он продавил все разрешения. Он успокоил комитеты, обошёл юридические препоны, переубедил скептиков. Он дал «Плероме» жизнь, заплатив за это своей собственной душой, своим покоем, своей верой в простые и ясные решения. Он выиграл все битвы.

Он думал, что платит разумную цену за будущий порядок. Он не понимал, что платит авансом за нечто бесконечно более сложное, древнее и страшное. Он думал, что строит неприступный щит от хаоса. Он не видел, что куёт обоюдоострый меч абсолютной, ничем не ограниченной власти. И что этот меч рано или поздно повернётся против своего создателя.