Александр Кизеветтер – На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914) (страница 77)

Именно такой линии держался Московский городской университет имени Шанявского в течение всей своей деятельности. Сообразно с этим он получил довольно сложную структуру. Центральным ядром его являлось так называемое академическое отделение, разделявшееся на группу гуманитарных наук и на группу наук естественных. Это академическое отделение сообщало своим слушателям, как бы сказать, основной фонд академических знаний по соответствующим дисциплинам. Затем это академическое отделение постепенно обрастало так называемыми "циклами", т. е. специальными группами курсов, приурочиваемыми к той или иной очередной общественной задаче. Эти "циклы", состав которых подлежал постоянным модификациям и пополнениям, и были теми щупальцами, которые университет протягивал в различные стороны, нащупывая нарождавшиеся в стране образовательные запросы и стремясь своевременно идти им навстречу соответствующей организацией преподавания. Так, например, большим успехом пользовался цикл библиотековедения, руководимый известной деятельницей на этом поприще Хавкиной; когда в стране стала подниматься волна кооперативного движения, университет организовал цикл курсов по кооперации, послуживший толчком к основанию впоследствии отдельного Кооперативного института в Москве, во главе которого стал С.Н. Прокопович. Не меньшее значение должен был получить и цикл по подготовке деятелей по местному самоуправлению, на разработке которого университет сосредоточивал все большее внимание в последний период своего существования, так же как и цикл школьно-педагогический, руководимый А.Д. Алферовым. В создании и комбинировании этих циклов шла неустанная творческая работа университета, соединявшая университет тесными узами со всей внутренней жизнью страны и быстро завоевывашая ему всероссийскую известность. С самых первых моментов своего существования университет обзавелся и собственной подготовительной средней школой. То был так называемый "маленький Шанявский" — малая лодочка, прицепившаяся к большому кораблю. Мне не приходилось воочию наблюдать, как шло там дело. Знаю только, что все — и учащиеся, и учащие — в этой школе составляли тесную семью, спаянную чувством повышенного патриотизма своей ячейки…

Вскоре после своего возникновения университет имени Шанявского получил блестящий преподавательский персонал. Тут сбылась пословица: "Не бывать счастью, да несчастье помогло". В 1911 году произошел исход из Московского университета многих профессоров и приват-доцентов в виде протеста против грубого нарушения университетской автономии со стороны министра Нассо, заместившего Шварца. Весь этот многочисленный контингент университетских преподавателей, внезапно оставшийся не у дел, и вошел в университет имени Шанявского. Цвет московской профессуры получил возможность отдать свои силы делу городского народного университета, и закипела интенсивная учебная работа. Во главе сложившейся там преподавательской коллегии за все время существования этого университета стоял Николай Васильевич Давыдов. Нужно сказать два слова о симпатичной личности этого незаурядного человека. Почти вся его жизнь прошла в судебном ведомстве. Он выступил на это поприще еще в последние годы существования старого дореформенного суда совсем молодым человеком, только что окончившим университетский курс. На его глазах осуществилась судебная реформа 1864 г., и он остался на всю жизнь неуклонным приверженцем основных начал этой действительно великой реформы. Долгое время он служил в провинции, сначала в прокуратуре, потом в магистратуре, был председателем тульского окружного суда и в периоде этой тульской своей жизни вступил в близкую дружбу с Львом Толстым, которая не прерывалась до самой смерти знаменитого писателя. Эта дружба заслуживает внимания. Ведь Давыдов был убежденным судебным деятелем, а Толстой являлся принципиальным отрицателем суда. И тем не менее Толстой был душевно расположен к Давыдову, уважал и любил его. Из Тулы Давыдов перешел в Москву на пост председателя московского окружного суда, который он занимал в течение довольно долгого времени. Но когда при Щегловитове реакционная ломка судебных уставов Александра II, начатая еще в царствование Александра III, дошла до своего апогея, Давыдов не вынес этой реформы и вышел в отставку. И вот на старости лет он решил вступить в число приват-доцентов Московского университета по кафедре уголовного права и для этого предварительно сдать при юридическом факультете магистерский экзамен. Экзамен он сдал очень легко, потому что всю жизнь прилежно следил за литературой по своей специальности. Пленительные черты его личности скоро выдвинули его на первый план в академической среде.

Он пользовался там общей любовью и нравственным авторитетом. Человек высокой культуры, с разнообразными духовными интересами, тонкий любитель литературы и театра, живой, общительный, остроумный, широко либеральный в лучшем смысле этого слова, обладавший удивительным даром сплачивать вокруг себя людей, легко сглаживать возникавшие у них необоснованные трения, предупреждать пустые разговоры и всех легко и свободно направлять к дружной работе ради общего дела, Давыдов как нельзя более подходил к роли руководителя такого учреждения, как университет имени ІІІянявского, в котором как раз было необходимо объединить людей разнородных направлений на почве академической свободы и терпимости к чужому мнению. Давыдов по всему складу своей природы именно как нельзя лучше умел вызывать в каждом человеке готовность к проявлению не того, что способно разъединять людей, а того, что их соединяет и сплачивает. Это выходило у него как-то само собою, достигалось как-то непроизвольно, силою его общепризнанного нравственного авторитета и прежде всего по той причине, что благородная терпимость лежала в основе его собственной натуры. Я уже упомянул о его близости с Львом Толстым, утвердившейся, несмотря на существенное различие в их взглядах по многим вопросам. Он был в такой же степени близок со многими выдающимися людьми различных профессий и специальностей. Кони был его ближайшим другом. Приятельские узы соединяли его с Ключевским, Владимиром Соловьевым, Сергеем Трубецким, Лопатиным, Млодзевским, Гольцевым, артисткой Федотовой, артистами Ленским и Южиным и многими другими. Но эта близость с людьми выдающимися, с носителями громких имен не вызывала в нем пресыщенности и кичливости. Он ощущал неиссякаемую потребность в общении с людьми, и каждый человек с живой душой вызывал в нем неподдельную симпатию. Вот почему так легко и приятно было работать под его руководством. В общественное дело он умел непринужденно вносить прелесть приятельского общения, нисколько не поступаясь серьезностью работы, но в то же время умея окружить эту работу живительной атмосферой взаимного доверия и расположения всех участников. И все мы, преподаватели университета имени Шанявского, работали под руководством Давыдова дружно, бодро и весело. Различие политических направлений в нашей преподавательской сфере нисколько не мешала спаянности нашей работы. Октябристы, кадеты, эсеры, эсдеки действовали там рука об руку, как-то инстинктивно чувствуя, что под кровлею университета Шанявского партийная пикировка явилась бы режущим ухо диссонансом среди общей гармонии. А когда над университетом скоплялись грозовые тучи, когда надвигалась опасность для его самостоятельности со стороны мнительного начальства — таких моментов было немало — и когда иные готовы были ввиду этого отдаться безнадежному унынию, тот же Давыдов умел внушить им бодрость, постоянно повторяя с милой улыбкой: "В России, если идешь в какое-либо общественное дело, заранее надо избрать своим девизом вот ту самую птичку, которая "ходит весело по тропинке бедствий".

Я уже говорил о том, что в университете имени Шанявского уровень преподавания держался на университетской высоте. Порою — где это было возможно по свойству предмета — до известной степени упрощалось изложение, но самое содержание преподавания отнюдь не разжижалось в целях популяризации. Прием слушателей не был обусловлен представлением каких-либо дипломов или свидетельств. Но слушатели предварялись о том, что преподавание будет рассчитано на предварительную подготовку в объеме курса средней школы. Если не имеющие такой подготовки все-таки шли в университет Шанявского, это было их дело. Если преподавание оказывалось для них трудным и непонятным, они должны были пенять на самих себя за то, что не оценили значения сделанного им предупреждения. Преподаватели, во всяком случае, обращались к той части аудитории, которая была в состоянии воспринять университетскую науку. И насколько серьезно ставилось преподавание излагаемых предметов, можно видеть хотя бы из того, что некоторые лабораторные работы слушателей-шанявцев были напечатаны в специальных научных изданиях. При естественном отделении работали очень хорошо оборудованные лаборатории. На гуманитарном отделении, кроме чтения лекций, шли семинарские занятия. Все это показывает, что дух истинной университетской науки реял в аудиториях и лабораториях народного университета. А за всем тем не возбранялось сидеть и слушать лекции желающим из числа тех, кто и не прошел курса средней школы. Если им было по плечу систематическое усвоение преподаваемых предметов и если они довольствовались тем, что ловили на лету некоторые более доступные им элементы читаемых курсов, это предоставлялось на их усмотрение. Ведь университет Шанявского не давал никаких прав, не выдавал никаких аттестатов. Экзамены не были обязательны. И не было оснований стеснять занятия слушателей излившей регламентацией.