Александр Кизеветтер – На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914) (страница 69)

Первая Государственная дума просуществовала всего 72 дня. Это — не более как миг в вихре событий, проносившихся тогда над Россией. Но этот миг был полон трагического значения для дальнейших судеб нашей родины. Весь смысл этого трагизма был понят тогда очень немногими. Одни приветствовали гибель первой Думы как победу любезного им старого порядка над революционной смутой. Это были те, кто видели в "смуте" не более как озорство мятежников, отравленных революционной заразой, и полагали, что все это "озорство" рассеется как дым, лишь только власть как следует сожмет свой грозный кулак. Другие не жалели о разгоне Думы, убеждая самих себя в том, что этот разгон послужит лишь к ускорению революционного переворота, которым старый порядок будет сметен целиком, без остатка. Это были те, кто не дорожили Думой самой по себе и смотрели на нее лишь как на трибуну, с которой можно было на всю Россию произносить речи, революционизировавшие страну. Но были и третьи, для которых гибель Думы означала великое несчастье, чреватое в недалеком будущем страшными последствиями. Эго были те, кто смотрели на Думу как на попытку ввести в закономерное русло работу над возможно более удовлетворительным разрешением острых и жгучих вопросов, выдвинутых на очередь всей совокупностью жизненных условий данного момента. Срыв этой попытки сулил, с их точки зрения, неминуемые страшные потрясения, исход которых предвидеть было очень трудно. Эти потрясения могли наступить и не тотчас, а чрез известное время, но миновать их они считали невозможным — при отсутствии у правящей власти готовности стать на путь смелых и широких преобразований, соответственных требованиям времени. Разгон Думы показывал, что власть этой готовности нисколько не обнаруживает, а то обстоятельство, что ближайшим предлогом для роспуска Думы было избрано разногласие правительства и Думы по земельному вопросу, было полно показательного значения: этим подчеркивалось, что власть, цепляясь за старый порядок, заключает прочный союз с той частью землевладельческого класса, которая пуще всего будет противиться социальным реформам. И не успело еще остыть впечатление от разгона Думы, как новое трагическое событие еще сильнее подчеркнуло эту связь политической борьбы со жгучими социальными вопросами. 18 июля в Териоках выстрелом из-за угла был убит Герценштейн — депутат, выдвинувшийся в Думе самыми яркими выступлениями против представителей правительства именно по вопросу об аграрной реформе. Времена Гракхов в древнем Риме вставали в памяти при зловещем известии об этом убийстве. Герценштейн вовсе не был революционным агитатором и демагогом. Он был щепетильно добросовестным реальным политиком по своему умонастроению и прекрасным знатоком социально-экономических вопросов по своей научной эрудиции. Но именно этим-то он и был особенно опасен для тех, кто не желал ничем поступиться из своих жизненных преимуществ для умиротворения страны и ради общегосударственных интересов. Жертва была намечена очень обдуманно. Началось судебное расследование убийства. Очень скоро этим расследованием было выяснено, что исполнителями кровавого замысла были агенты "Союза русского народа" — погромно-реакционной организации. Следователи начали уже добираться и до тех лиц, от которых исходил самый замысел. Но тут работа судебных властей была прервана по распоряжению свыше, и тайна убийства так и осталась нераскрытой до конца.

II

Конец лета и начало осени 1906 г. ознаменовались бурными революционными эксцессами и столь же бурным усилением карательных репрессий. В Кронштадте и в Свеаборге разыгрались настоящие военные восстания, сопровождавшиеся зверским убийством солдатами и матросами всех офицеров. Террористические акты беспрерывно следовали один за другим: убийство варшавского генерал-губернатора Вонлярлярского, убийства генералов Мина, Козлова, покушение на Скалона, Каульбарса и проч. и проч. 12 августа террористы проникли на дачу Столыпина на Каменном острове в приемный день и бросили там разрывной снаряд ужасной силы. Столыпин остался жив и невредим, но его дети были искалечены, и большое количество людей, находившихся в тот момент на даче, было убито.

19 августа в порядке 87 ст. был издан закон о военно-полевых судах для местностей, объявляемых на военном положении или на положении чрезвычайной охраны. По этому закону в таких местностях военно-полевому суду мог быть предан человек, учинивший любое преступление, если только совершение его было очевидно и потому не нуждалось в расследовании. Такой суд открывает свои действия немедленно по открытии преступления, и приговор, им вынесенный, немедленно представляется на утверждение ген. — губернатора или командующего войсками и тотчас приводится в исполнение. Сплошь да рядом — в порядке ускоренного судопроизводства, при отсутствии защиты — приговаривались к смертной казни. Военно-полевые суды получили тогда самое усиленное применение, и таким образом весь период времени между роспуском первой и созывом второй Думы был наполнен кровавой борьбой двух терроров — подпольного и правительственного. В такой-то обстановке приходилось готовиться ко второй Думе и вести новую избирательную кампанию.

Я приехал осенью в Москву из-за границы с намерением возобновить свои научные работы и погрузиться в писание второй диссертации. Однако эти мечты тотчас разлетелись прахом, и еще на целый год пришлось мне отложить их осуществление. Вернувшись в Россию, я понял, что в этот напряженнейший момент исторической жизни нечего было и думать отойти от выполнения обязательств, которые вытекали из моей связи с к.д. партией.

В начале августа Столыпин сделал попытку ввести в состав своего кабинета некоторых умеренно-либеральных общественных деятелей. Он вступил в переговоры с Гейденом, Шиповым, кн. Е. Трубецким, Кони, проф. Виноградовым, М. Стаховичем. Эти лица не отвергали предложения принципиально и бесповоротно, но ставили условие, чтобы общественным деятелям в кабинете было предоставлено не менее семи мест, дабы они могли оказывать реальное влияние на политику кабинета. На это условие Столыпин не шел, а общественные деятели, к которым он обращался, не желали взять на себя роль легкой закраски бюрократического кабинета. Так ничего и не вышло из этих переговоров.

К осени выяснилось, что, вопреки пессимистическим предсказаниям многих, правительство решило непременно созвать вторую Думу в начале 1907 года. Итак, предстояло готовиться к новым выборам. Было ясно, что эти выборы будут происходить при гораздо более сложной обстановке, нежели предшествующие. Во-первых, радикальные социалистические партии на этот раз совершенно отбросили тактику бойкота. Надо сказать, что уже и в выборах в первую Думу кавказские с.-д. меньшевики в конце концов приняли участие и провели на них небольшую кучку своих депутатов. Теперь же и с.-p., и н.-с., и с.-д. большевики решили отказаться от бойкота Думы, и возникала мысль — во многих местах и осуществившаяся — о заключении предвыборного блока всех партий левее к.д.; если не ошибаюсь, только твердокаменные большевики от этого блокирования отказались.

В то же самое время и крайне правые гораздо энергичнее готовились теперь к проведению в Думу своих депутатов. Разгон первой Думы они учитывали как признак для себя благоприятный и собирались нанести последний удар и радикалам и либералам. Грингмут, Шмаков, Никольский и другие ораторы реакционного направления стали устраивать шумные митинги в провинциальных городах, а затем в Киеве собрался открытый разрешенный властью съезд "Союза русского народа", на котором произносились самые воинственные речи с требованиями восстановления самодержавия.

А в конституционных группах, стоявших правее к.д., обнаружился раскол. Шипов, Гейден, М. Стахович вышли из Союза 17 октября, т. е. откололись от Гучкова и составили партию "Мирного обновления", к которой примкнул и Е.Н. Трубецкой. То была группа, желавшая занять промежуточное положение между октябристами и кадетами, — по отношению к программным положениям склонявшаяся более к к.д., а по отношению к тактике ближе стоявшая к октябристам, причем важнейшее значение имело ее отрицательное отношение к "Выборгскому воззванию".

Было ясно, что ввиду сложности этой политической обстановки положение партии к.д. будет еще более трудным, нежели в предшествующую избирательную кампанию. Ей предстояло выдержать перекрестный огонь слева и справа. А в то же время власть явно решила сколь возможно сильнее стеснить свободу ее деятельности: "Вырвать кадетское жало" — таким крылатым словечком обозначена была тогда задача администрации в ее попытках воздействовать на предвыборную кампанию. Прежде всего к.-д. партии было отказано в регистрации ее устава. Затем последовало воспрещение созвать IV съезд партии. Между тем съезд был совершенно необходим. Партия должна была установить и выразить свое отношение к деятельности своей фракции в первой Думе и наметить директивы для будущего, а главное — необходимо было вырешить столь всех волновавший и вызвавший большие споры вопрос о "Выборгском воззвании". "Воззвание" кое-где распространялось, и хотя практического последствия отсюда никакого не получалось, но уличенных в распространении арестовывали и привлекали к ответственности.