Александр Кизеветтер – На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914) (страница 66)
Выступая на митингах в Москве, я должен был также предпринимать поездки и по провинциальным городам. Одну продолжительную поездку сделал я вместе с Павлом Дмитриевичем Долгоруковым. В 90-х годах читал я по провинции научные лекции. Теперь мне приходилось вести политические дискуссии. Как не похоже было теперь состояние провинциального общества на ту картину, что развертывалась передо мной за несколько лет перед тем! Теперь русскую провинцию нельзя было узнать. Исчезла эта вялая монотонность, на фоне которой популярная лекция приезжего лектора уже являлась целым событием. Теперь и здесь бурлила жизнь, хотя нажим администрации чувствовался в провинции гораздо сильнее, нежели в столицах.
На провинциальных митингах одно различие сравнительно со столичными сразу бросалось в глаза. В Москве, как я уже говорил, правые и октябристы совсем не посылали своих ораторов на междупартийные митинги и полемика шла почти исключительно между к.-д. и с.-д. В провинции было иначе. Там во многих городах социалистические ораторы боялись раскрыть рот. В Тамбове, куда мы с Долгоруковым приехали на митинг, перед началом прений по моему докладу нам подали записку, в которой было написано, что с. р. и с.-д. не могут участвовать в прениях по полицейским условиям. И тут пришлось полемизировать с двумя октябристами и одним представителем "партии правового порядка", — несмотря на громко-либеральное название, то была партия чиновников очень охранительного направления. В Рязани произошел курьезный случай. Когда я кончил свой доклад и перед прениями был устроен антракт, ко мне в лекторскую комнату явился молодой человек, почти юноша, довольно унылого вида, и обратился ко мне с такими словами: "Я социал-демократ; моя партия откомандировала меня возражать вам; но у нас такие суровые репрессии, что я, право, не знаю, что я мог бы говорить, не подвергаясь опасности. Скажите мне, пожалуйста, что бы такое я мог возразить вам без особого риска для себя". — "Я, право, не знаю, что посоветовать вам, — отвечал я, — ведь я не знаю ваших местных условий. У нас в Москве социал-демократы на митингах прямо требуют Учредительного собрания и республики. Очевидно, вы здесь на это не решаетесь. В таком случае критикуйте нашу экономическую программу; вероятно, это будет безопаснее". — "Ах, скажите, пожалуйста, — оживился мой молодой человек, — что вам в Москве возражают социал-демократы по экономическим вопросам?" Мой собеседник начал забавлять меня. Я добросовестно изложил ему обычные нападки с.-д. на нашу экономическую программу. Он слушал жадно и, поблагодарив меня, удалился. А когда заседание возобновилось, он попросил слова и с апломбом приподнес мне все то, что я ему только что изложил. Я был настолько великодушен, что не выдал его тайны, но, конечно, вслед за тем позволил себе по косточкам разобрать его возражения.
Впрочем, не везде социалисты безмолвствовали. Я даже подозреваю, что и в Тамбове они просто струхнули перед столичным оратором и спрятались за ссылку на репрессии. А когда я приехал в Орел, где состоялся многолюдный митинг, обширная зала дворянского собрания была переполнена, — то там пришлось отстреливаться на два фронта — от октябристов и от с.-р.
Чем ближе время подходило к выборам, тем сильнее разгоралась предвыборная кампания. Март прошел уже прямо в каком-то вихре. Митинги происходили ежедневно. 20 марта в Петербурге к.-д. партия одержала блестящую победу: все 160 выборщиков по Петербургу оказались к.-д., что предрешало и выбор в члены Думы кандидатов этой партии. Через неделю предстояли выборы по Москве. Крайне левые партии бойкотировали выборы и не выставляли своих кандидатов, их ораторы выступали на митингах только для пропаганды своих взглядов. Итак, конкуренция предстояла лишь справа. Но октябристы на наши митинги не шли. Оставалось нам пойти к ним.
Накануне московских выборов приехавший из Петербурга Милюков и я явились на октябристское собрание и произвели-таки там порядочное смятение. День выборов прошел в Москве чрезвычайно оживленно. Избиратели шли к урнам густо. Все были в приподнятом, одушевленном настроении. Были трогательные эпизоды. Один больной генерал велел на носилках нести себя к урне, чтобы подать свой бюллетень. Была такая сцена. Приходит в вестибюль городской думы пожилой господин. Кучка подростков бросается к нему, предлагая партийные бюллетени. "Да неужто вы думаете, — говорит он, — что у меня еще не приготовлен свой бюллетень? Ведь я всю жизнь мечтал об этом дне, мечтал дожить до него". Таково было настроение многих. По приглашению избирательной комиссии я в этот день дежурил у урны. И я видел, в каком торжественном настроении подходили многие к урне, чтобы исполнить свой гражданский долг. Смотря на эту картину, можно было понять, что призыв к бойкоту выборов не имел никаких шансов на успех в широких общественных кругах.
На следующий день подсчет бюллетеней показал, что московские выборы явились для партии к.-д. точным повторением петербургской победы. И по всей России успех к.-д. был огромный. Цвет этой партии, все почти ее лидеры прошли в Думу. Милюков не вошел в состав Думы, конечно, только потому, что администрация устранила его от участия в выборах, придравшись к какой-то формальности.
К 22 апреля по подсчету комитета к.-д. партии из 302 избранных членов Государственной думы 199 (около 66 %) принадлежали к партии к.-д.
Ввиду такого результата важное политическое значение получал III съезд к.-д. партии, собравшийся в Петербурге перед самым открытием Государственной думы. Этот съезд заседал 21–25 апреля. Конечно, главной задачей съезда было определить основную линию поведения к.-д. в Государственной думе. С крайнего левого фланга общественности неслись настоятельные требования, чтобы Госуд. дума, не приступая к законодательной работе, сразу поставила правительству ультиматум немедленно созвать Учредительное собрание по всеобщему голосованию и предоставить этому собранию определение нового государственного строя. Иначе говоря, члены Думы призывались к чисто революционному акту, который мог бы иметь реальное значение только в том случае, если бы у населения были желание и возможность поддержать этот акт вооруженной силой. Крайне левые группы не считали и нужным доказывать, что страна готова к дальнейшей революционной борьбе, это признавалось самоочевидным, тогда как в этом-то и заключалась вся сущность вопроса. Как же выскажется по этому вопросу партия, которой, по всей видимости, предстояло занять в Думе руководящее положение? Ответить на это должны были постановления съезда, и вот почему этих постановлений ожидали как важного и ответственного политического шага. Резкое воинственное настроение чувствовалось на съезде, в особенности среди провинциальных членов, которые явились на съезд в очень повышенном настроении и под влиянием только что одержанных блестящих успехов на выборах, и под влиянием усиленной агитации со стороны крайних левых, и вследствие недостаточной осведомленности о действительном положении дел в данный момент. А действительное положение состояло в том, что правительственная власть чувствовала себя гораздо более укрепленной, нежели за несколько месяцев до того. Эвакуация театра бывшей войны продвинулась уже настолько, что власть не чувствовала более недостатка в войске; а кроме того, Витте перед своей отставкой сумел заключить заем, который развязывал правительству руки и ставил его в независимое положение от будущей Государственной думы на случай, если бы она встала на революционный путь. Сознание укрепленности своего положения правительство и проявило очень явственно: тотчас по открытии съезда к.д. были обнародованы Основные законы, право изменения которых было объявлено исключительной прерогативой монарха. Таким путем сразу значительно сужались права народного представительства. Этот акт вызвал большое волнение в обществе. С одной стороны, он обострял раздражение и тем усиливал революционное настроение; с другой — он указывал на то, что власть уже освободилась от растерянности, вызванной событиями за полгода перед тем, и что одними революционными