Александр Кизеветтер – На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914) (страница 58)
Таковы были думы, роившиеся в моей голове, когда я спускался от дачи Чехова к морскому берегу, где находилась моя гостиница. Больше мне уже не привелось видеться с Чеховым. На другой день я уехал из Ялты. А через несколько месяцев мне пришлось в Берлине встретить гроб с его останками, перевозимый в Россию из Баденвейлера.
В 1904 г. я решил съездить на лето в Швейцарию, отдохнуть и рассеяться после окончания магистерской диссертации и перед тем, как засесть за докторскую. Я оставлял Россию в тот момент, когда политическая атмосфера там быстро насыщалась электричеством. На театре войны уже начались неудачи, волновавшие общество. Разыгрывался резкий пароксизм столкновения Плеве с земским движением и со всей передовой общественностью. А революционные партии мобилизовали свои силы и готовились к активным выступлениям. Однако в общественной среде еще не было предчувствия близости решительных событий. Вспоминается мне любопытный разговор по этой части. В летний вечер на берегу Тунского озера перед панорамой увенчанный снежными шапками альпийских вершин сидело небольшое общество. Был тут профессор Эрисман (о котором смотри первую главу этой книги), в то время уже покинувший Москву, где его лишили кафедры за неблагонадежность, и занимавший место в городском самоуправлении Цюриха, были издатель журнала "Вестник воспитания" Н.Ф. Михайлов, популярный московский доктор Е.М. Степанов, московский профессор Н.А. Каблуков, сотрудник "Русских ведомостей" Аркаданекий и др. Речь зашла о том, долго ли еще сохранит силу господствующий в России реакционный режим и через сколько времени можно ожидать решительного поворота на новый путь и возникновения в России конституции? Никто не сказал, что до переворота — рукой подать. Напротив, все назначали продолжительные сроки в 15, 20, 30 лет. А на следующий день во время общего обеда за табльдотом в обеденную залу вдруг вбежал Эрисман, махая зажатой в руке телеграммой, и крикнул по-русски: "Плеве убит!" Весь большой стол, занятый русскими туристами, вмиг загудел словно встревоженный улей. Прочая, не русская публика, с удивлением смотрела на нас, не понимая, почему все русские пришли в такое возбуждение и так взволнованно затараторили. А мы все целый день ходили с взбаламученной душой. Забывая осторожные предположения, которые высказывались накануне вечером, мы все сразу почувствовали, что убийство Плеве резко повернет ход событий в совсем новом направлении.
Плеве был убит Сазоновым 15 июля 1904 г. в 10 часов утра. Новым министром внутренних дел был назначен Святополк-Мирский. Началась так называемая "политическая весна".
Глава VII. КРУШЕНИЕ САМОДЕРЖАВИЯ
Да, осенью 1904 г. вдруг расцвела весна. Весна политических надежд и порывов. Назначение Святополка-Мирского министром внутренних дел знаменовало собою явственный перелом в курсе правительственной политики.
16 сентября новый министр, принимая членов своего ведомства при вступлении в должность, произнес программную речь, в которой заявил, что руководящим его лозунгом будет
Какой энтузиазм вызвало бы такое заявление за десять лет перед тем, при самом начале нового царствования! Но десять лет протекло не бесследно. Правление Горемыкина, Сипягина и Плеве вытравило из общественного сознания элементы политического прекраснодушия. Намерения Святополка-Мирского были чисты и искренни, что было подтверждено его дальнейшими действиями. Один только был у них недостаток: они были безнадежно запоздалыми. Святонолк-Мирский полагал, что смута уляжется, лишь только власть выскажет доверие обществу. А между тем на очередь ставилась уже совсем обратная задача: задача создания такого правительства, при котором
В сентябре 1904 г. в Царском Селе происходили совещания министров и ставился вопрос о возможности обращения к народному представительству. Вопрос этот был решен отрицательно. А в то же время в Париже собрался съезд представителей всех революционных партий, на котором присутствовали также Милюков, Павел Долгоруков и Струве. Был тут и Азеф как авторитетный представитель партии с.-р. Все видевшие его там впервые были поражены отвратительным впечатлением, которое произвела его физиономия. Но эсеры верили в него как в Бога, и никто еще и в мыслях не имел, что он может оказаться предателем… Необходимость решительного натиска на самодержавный режим была решена в Париже с такой же определенностью, с какой в Царском Селе было постановлено снять с очереди вопрос о созыве народных представителей.
Между тем на театре военных действий разыгрывались зловещие события. В марте погиб адмирал Макаров вместе с броненосцем "Петропавловском" (тут погиб и художник Верещагин). Русский боевой флот оказался запертым в Порт-Артуре, и произведенная им 28 июля попытка прорваться чрез блокаду окончилась разгромом, вслед за которым 1 августа последовало поражение и владивостокской эскадры. А на суше в течение лета и осени развертывался беспрерывный ряд катастрофических поражений: Тюренчен (18 апр.), Талиянван (13 мая), Вафангоу (1–2 июня), Ляоян (13–20 авг.), Янхай близ Шахэ (26 сент. — 6 окт.) — вот те зловещие имена, которыми обозначался крестный путь русской армии, сражавшейся с присущим русским офицерам и солдатам героизмом, но падавшей жертвой ошибок высшего командования. Вести, приходившие с военного театра, производили ошеломляющее впечатление на общество. Восьмидневная битва под Ляояном своими небывалыми размерами и громадностью жертв представлялась такой чудовищной гекатомбой человеческих жизней, перед которой самые громкие сражения былых времен являлись игрушечной забавой. А ведь то была лишь прелюдия к еще более грандиозным боям у Мукдена, которые разыгрались через полгода и, вместе с разгромом эскадры адм. Рождественского у о-ва Цусимы, окончательно переполнили чашу терпения русского народа. Впечатление от всех этих поражений и сопровождающих их жертв, столь противоречивших первоначальной уверенности в легкой и быстрой победе, можно обозначить не иначе как кошмарным ужасом, который хорошо был выражен в появившейся тогда повести Леонида Андреева "Красный смех". Помнится, тогда с удивлением и возмущением отмечалось, что после самых страшных катастроф на театре войны увеселительные сады под Петербургом и в Москве — разные Аркадии, Ливадии и Эрмитажи — были полны гуляющей публикой, и как ни в чем не бывало играла музыка и хлопали пробки от бутылок. Да, все это так было. Но только было бы грубой ошибкой принимать эту накипь за выражение подлинного настроения русского общества. Так уж устроен русский человек; он нутром не принимает принудительной торжественной внешней символики в общественном обиходе; и в самые грозные минуты он склонен по внешности не изменять обычного течения жизни. Это вовсе не значит, однако, что он при этом чувствует менее глубоко, нежели аккуратные исполнители условного церемониального этикета. И если в те дни многие и шли в публичный сад и пили там вино, то еще надо узнать, какой процент приходился при этом на тех, кто просто заливал вином свое волнение.
Военные события, столь тяжелые для национального чувства, несомненно подливали масла в огонь развертывавшейся политической борьбы. Ведь все и каждый совершенно ясно сознавали, что эта кошмарная человеческая бойня была бы предотвращена, если бы закулисные происки высокопоставленных аферистов, хозяйничавших на р. Ялу, могли бы быть своевременно выведены на чистую воду, что неминуемо и произошло бы при свободном государственном строе.
Итак, заявление Святополка-Мирского о "доверии к обществу" не могло остановить развития политических событий.
В конце октября 1904 г. Совет "Союза освобождения" наметил такой ближайший план действия: 1) стремиться к проведению чрез земские собрания политических резолюций с указанием на необходимость конституции; 2) провести конституционные заявления чрез ближайший земский съезд;
3) организовать повсеместно политические банкеты в связи с исполняющимся 20 ноября сорокалетием судебной реформы;