Александр Кизеветтер – На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914) (страница 23)
Мысль, положенная в основу закона 12 июля 1889 года, не отличалась новизной. Еще в середине 70-х годов XIX столетия тогдашний министр внутренних дел Тимашев, тесно связанный с реакционными дворянскими кругами, вносил в Государственный совет проект, по содержанию почти совпадающий с законом о земских начальниках. Но в то время эти замыслы еще не находили сколько-нибудь надежной поддержки, и Тимашову пришлось тогда примириться с поставленном во главе управления крестьянами уездных и губернских по крестьянским делам присутствий и состоящих при них непременных членов. Теперь Пазухин под эгидою Толстого возвратился к этим давнишним устремлениям дворянских кругов. В лице учрежденных в 1889 г. земских начальников сельские и волостные крестьянские учреждения, а также и все крестьянское и некрестьянское деревенское население получало в начальники местного барина, дворянина-землевладельца, вооруженного властью, в которой совмещались и административные и судебные функции. На его утверждение поступали все сельские и волостные мирские приговоры, которые он мог опротестовывать и передавать с своим заключением уездному съезду. Он утверждал в должности волостного старшину и мог подвергать всех должностных лиц но крестьянскому управлению — старост, старшин, писарей и даже волостных судей аресту не свыше 7 дней без всякого производства. Он мог каждого из лиц, подведомственных крестьянскому общественному управлению, — опять-таки без всякого производства — подвергать штрафу не свыше 6 рублей и аресту до 3 дней. И земские начальники нередко применяли на практике это право самым распространительным образом, штрафуя и арестовывая крестьян или за нежелание принять новое основание для переделов общинной земли, или за нежелание сельского общества приобрести пожарные инструменты или заменить все соломенные крыши черепичными и т. п.
В то же время земский начальник являлся в своем округе также и судьей, разбирая в судебном порядке дела, которые ранее были подсудны упраздненным теперь мировым судьям.
Так, вместо учреждения всесословной волости крестьянское управление в селе и в волости сохранило сословный характер, но было подчинено начальнику, принадлежащему к среде землевладельцев-дворян.
Конечно, все это не было осуществлением того, о чем мечтали воинствующие поборники возвеличения дворянства. Их подлинные мечтания клонились к установлению такого порядка, который представил бы собою нечто вроде восстановления вотчинной полиции крепостной эпохи. Вместо того правительство призвало поместных дворян на службу в роли местных органов коронной администрации по заведыванию крестьянскими учреждениями. Сословный принцип подгибался под принцип бюрократический. Но все же и это была победа реакционной части дворянства над демократическими течениями эпохи, над тем принципом всесословности или бессословности, который был так ненавистен дворянам типа Пазухина.
Уже по смерти Толстого, при его преемнике И.Н. Дурново в 1890 г. было осуществлено подготовленное при Толстом при участии того же Пазухина преобразование земских учреждений. И в этом случае правительство далеко не в полной мере удовлетворило притязания реакционных дворянских кругов, главным образом опять-таки благодаря той оппозиции, которую первоначальный проект Толстого — Пазухина встретил в Государственном совете.
Первоначальный проект Толстого — Пазухина содержал в себе постановления, которые были равносильны полному подавлению земского самоуправления и в то же время создавали в земских учреждениях самое резкое неравенство в положении представителей различных сословий.
По проекту Толстого все постановления земских собраний получали силу только в случае их утверждения губернатором; председатели земских управ должны были назначаться правительством. Таким образом, самостоятельность земских учреждений сводилась к нулю. Что же касается состава земских собраний, то согласно пожеланиям, заявленным во многих дворянских проектах и ходатайствах дворянских собраний, проект Толстого предоставлял дворянам, владеющим земельным цензом, но ниже определенного размера, входить в состав земских собраний не по выбору, а прямо на основании своего земельного ценза.
Государственный совет отверг все эти крайности, несогласные в корне с самой природой местного самоуправления.
Тем не менее Земское положение 1890 г., хотя и очищенное от чрезмерных уродливостей толстовского проекта, все же явилось крупным шагом назад сравнительно с положением 1864 г. и в отношении самостоятельности земских учреждений, и в отношении равноправного и равномерного участия в них различных сословий.
Если раньше губернатору было предоставлено опротестовывать постановления земских собраний лишь но их незаконности, но теперь он получил право останавливать эти постановления также и по их нецелесообразности. А при несогласии земского собрания с протестом губернатора для дальнейшего хода устанавливался новый, гораздо более сложный порядок, и спорный вопрос до перенесения его на усмотрения соответствующих центральных учреждений должен был проходить еще через губернское по земским делам присутствие, где председательствовал… сам губернатор.
Вхождение в состав земских собраний дворян не по выбору, а по цензу было отвергнуто. Но все же дворянскому представительству было обеспечено значительное преобладание в земских собраниях над другими сословиями, и деление избирателей по куриям было основано теперь всецело на сословном начале. При этом крестьяне лишились права избирать гласных и уездное земское собрание. Им было предоставлено только выбирать кандидатов, из которых губернатор по своему усмотрению назначал гласных от крестьян.
В 1892 г. была проведена и реформа городского самоуправления. Порядок выборов в городские думы был улучшен сравнительно с Городовым положением 1870 г. Но городское самоуправление подобно земскому понесло большой ущерб в отношении своей самостоятельности. Сильно было сокращено число гласных. А всего важнее было то, что городские управы были поставлены в значительной мере в непосредственную зависимость от коронной администрации.
Приведенные факты достаточно обрисовывают господствующее направление правительственной политики в течение тринадцатилетнего царствования Александра III (1881–1894 гг). Конечно, набросанную здесь бегло картину можно было бы дополнить целым рядом дальнейших штрихов. Можно было бы указать на ту частичную, но существенную ломку судебных уставов 1864 г., которая производилась в описываемый период выходившими время от времени законодательными новеллами, сокращавшими и гласность судопроизводства, и независимость суда от администрации, и сферу действия суда присяжных заседателей; на школьную и вероисповедную политику; на стеснение печати; на правительственные мероприятия относительно инородцев и окраин и на многое другое.
Но я ведь не пишу здесь истории России за XIX столетие. Мне нужно было только на ряде примеров выяснить общую природу того правительственного курса, который утвердился в 80-х годах и к которому приросла кличка "политики контрреформ". И мне думается, все изложенное в этой главе может дать внимательному читателю понятие о том, в какой политической обстановке протекла в те годы жизнь русского общества.
То были годы серых будней в истории нашей общественной жизни.
Все и каждый, — либо отчетливо, либо безотчетно, — чувствовали, что совершается процесс частичной реставрации старины, по возможности приспособляемой к новым условиям жизни, но в то же время и приспособляющей эти новые условия к самой себе. В обстановке такого процесса для возвышенных порывов к далеким горизонтам почти не оставалось места. Героическое по всей линии уступало будничному. Словом, то была пора —
Я переживал эту пору в Москве, принадлежа к тому поколению, которое в 80-х годах минувшего века заканчивало свои годы учения и которому предстояло вступить в самостоятельную жизнь в самом начале 90-х годов.
Как же отражалась на нашем духовном складе та общественная атмосфера, которой мы тогда дышали?
Я скажу об этом несколько слов в следующей главе.
Глава! V. ЗАТИШЬЕ
Да, это было — затишье. Но ведь затишье не есть еще ни смерть, ни летаргия. Это обстоятельство часто упускалось из виду при попытках набросать характеристику общественных настроений в 80-х годах минувшего века. Сколько раз говорилось и писалось, что 80-е годы были каким-то пустым местом в эволюции духовной жизни русского общества, что в это десятилетие всякий интерес к общественным вопросам совершенно погас в общественном сознании и Россия, во исполнение мечты реакционного публициста Константина Леонтьева, действительно была "подморожена" так, что представляла собою картину полного оцепенения. В эту распространенную характеристику необходимо внести ряд существенных поправок. Конечно, — как я уже бегло отметил на первых страницах этих воспоминаний, — та взбудораженность в общественных настроениях, которая к концу 70-х годов достигла такого напряжения, теперь совершенно стихла, и жизнь вошла в колею монотонного спокойствия. Период "бури и натиска" миновал, революционное подполье полностью иссякло. Только в начале 1887 г. вдруг — словно гром среди безоблачного неба — на общество, уже отвыкшее от политических сенсаций, ниспало официальное сообщение "Правительственного вестника" о раскрытии преступного сообщества, подготовлявшего акт цареубийства. То была попытка устроить новое первое марта, предпринятая группой молодых людей, находившихся еще под обаянием воспоминаний о героических временах Исполнительного комитета "Народной воли". Среди молодых террористов, вошедших в это сообщество, был и студент Ульянов, брат прогремевшего в наши дни Ленина. Но это был уже как бы последний всплеск опавшей волны, как бы запоздавший отрывочный отголосок пронесшейся бури. Никакого резонанса в сколько-нибудь широких кругах общества эта попытка повторить пройденное уже не вызвала. Удивились, поахали и перешли к очередным делам.