Александр Киреев – Свободный заключённый (страница 3)

– Саша, ты давай поаккуратнее, а то только залетел, так уже левый боковой от скамейки пропустил, – с улыбкой сказал Боря.

– Вырубило, – ответил я.

– Ничего, неделю-другую в двушке отоспишься, а потом в общую переведут. Даст Бог, там и свидимся.

Не успев толком ничего понять, я услышал, как меня позвали на выход, и пошёл к открывшейся решётке. Братья проводили взглядом. Боря поднял левую руку с сжатой в пудовый кулак ладонью и приподнял её к подбородку. Я узнал этот жест. Точно так же сделал мой тренер Хасан, когда пару лет назад на чемпионате по тайскому боксу я опустил левую руку и тут же был наказан быстрым правым боковым в открывшуюся челюсть. Я пропустил этот опасный удар, и меня повело. В глазах потемнело, но я собрался и не подал виду. Соперник не понял, что я еле стою на ногах. А вот Хасан всё понял. Поэтому и поднял левую руку, прижимая кулак к челюсти: «Держи защиту, будь начеку!» Тогда это помогло мне выстоять, переломить ход боя и выйти в финал. Что поможет мне выстоять сейчас, я не знал.

Глава 3. Крестик

Три охранника: один впереди, двое позади. Они долго ведут меня по коридорам. Руки туго перетянуты наручниками за спиной. Сдавливает лёгкие запах бетонных плит, в которых напрочь отсутствует свобода.

Бесконечные повороты тюремных лабиринтов и решётки. Они повсюду. За каждым поворотом, на каждом этаже, каждые несколько шагов нам преграждают путь решётки из толстых, потёртых стальных прутьев. За ними всегда стоят охранники. Видя нас, они поднимаются, нажимают на кнопку, расположенную на стене, затем раздаётся противный ржавый звуковой сигнал, и решётка со скрипом открывается, пропуская нас ещё глубже в утробу тюрьмы.

Кажется, это длится целую вечность. В момент, когда я утрачиваю глупую надежду запомнить путь, мы входим в серую, плохо освещённую комнату. По бокам стоят тёмные железные стеллажи с коробками. В центре стол, за ним человек с пустыми глазами и таким же лицом. Он протягивает мне пустой контейнер с фразой: «Раздевайся и положи все свои вещи сюда». С меня снимают наручники. Минутная пауза, я начинаю раздеваться, испытывая дискомфорт. Остаюсь в одном нательном крестике. Меня дотошно досматривают. Чувство унижения перетекает в неконтролируемую агрессию.

– Это тоже сними, – произносит человек, сидящий за столом, указывая на крестик.

– Не буду, – упрямо отвечаю я.

– Тогда это сделаем мы, – доносится голос одного из охранников где-то сбоку. Он резким движением срывает с меня крестик и кидает в контейнер с вещами. Рефлекторно дёргаюсь ему навстречу, но мне тут же преграждает путь увесистая дубинка другого охранника. Упёршись в грудь, она лишает всякой воли. Трое охранников вокруг, человек с пустым лицом за столом и я. Все они в одежде, а я без неё. Стыд и унижение парализуют. Я стою молча, смотрю на крестик в контейнере.

Мне было 19, когда я решил покреститься. Не знаю, почему вдруг это желание пришло ко мне. До этого мы с парнями из зала иногда помогали одной церкви. Хасан, наш тренер, звал нас на разные церковные праздники, и мы послушно ходили. Носили воду, кололи дрова, но не из-за веры, а для того, чтобы угодить жёсткому тренеру. Тогда я не понимал, зачем всё это.

Парни шептались, что он сам прошёл несколько войн и тюрем. Но зачем это нам? Как-то раз он предложил покрестить меня, я отказался. Всем своим нутром я чувствовал сопротивление. Я называл это осознанным выбором и силой, а сейчас понимаю, что это была всего лишь гордыня. Слабость признать, что есть что-то выше, что ты не Бог, а всего лишь человек.

В тот зимний день я вышел из дома, взяв с собой сделанный на заказ крестик. Мастер отлил его из моей детской серебряной ложки. На улице была трескучая сибирская зима. На чистом голубом небе ярко светило солнце. Холод был такой, что дышать, не прижимая перчатку к лицу, было невозможно. Мороз пробирал насквозь, но меня это только бодрило. Сев в заранее прогретую машину, я поехал в ту самую церковь, нашёл батюшку и попросил покрестить. С тех пор крестик я никогда не снимал. Почему-то это было важно для меня.

Сейчас я снял крест. Точнее, с меня его сняли. Будто что-то хрупкое, едва уловимое оборвалось во мне. Больше нет оберега. Нет студёного кусочка сибирской церкви, сложенной из вековых бревен, стоящей на холодном солнце под чистым голубым небом.

Одетый в jumpsuit, тюремный комбинезон из грубой ткани, я направился в свою первую камеру. Сквозь коридоры и решётки я погружался в брюхо тюрьмы, становясь её частью. Она начинала медленно проглатывать меня, как делала это с каждым. Тщательно пережуёт, обглодает до костей, переварит и выплюнет изувеченным. Или всё обойдется? Я старался не думать.

Глава 4. Арест

Громкий лязг тяжёлой металлической двери, толчок в спину и глухой, грубый звук закрывающегося засова за спиной. Всё, я внутри. Только сейчас я осознал, что свобода осталась где-то далеко позади, за этими стенами.

Я – тот, кто ещё несколько часов назад вальяжно расположился на сиденье Боинга, летевшего в Москву. Хорошо одетый, с деньгами в сумке, полный уверенности в себе и мире вокруг. Гордый, наглый, самоуверенный и вольный делать всё, что хочется, двадцатилетний пацан. Сейчас я стоял посреди тюремной камеры. А за моей спиной вместе с закрывающейся дверью оборвалась тонкая нить, связывающая меня и мою свободу.

Глаза закрыты, в ушах непроходящий звон, чувствую затхлый запах сырости, ржавчины и чего-то ещё, неприятного, заношенного. Это мой комбинезон.

Открываю глаза, звон в ушах исчезает, туман рассеивается, появляется картинка, я вижу всё чётко и ясно. Плохо освещённое помещение не больше 5 квадратных метров. Справа от меня металлическая конструкция причудливой формы. Это соединённое воедино зеркало, переходящее в раковину, которая в свою очередь переходит в унитаз. В полуметре от него двухъярусная металлическая кровать. Из угла, где кровать касается стены, тонкой струйкой льётся лучик дневного света. Я не поверил, что это окно. Окна большие, в них видно улицу, небо, людей. В этом же окне не было видно ни чёрта. В ширину оно было не больше 10 сантиметров. Мутное, исцарапанное, оно еле пропускало что-то, напоминающее о свободе.

Я подошёл к нему вплотную и увидел очертания улицы, на которой закат играл тенями идущих по своим делам свободных людей. Всем своим нутром я захотел к ним. Это желание было сильнее меня и я, словно обезумев, собрал всю силу в руках и упёрся ими в стены, обрамляющие окно. Что есть мочи я стал раздвигать их, тужась изо всех сил, крепко сжав зубы, мыча от злости и бессилия. Я пытался раздвинуть бетонные плиты…

На долю секунды я даже поверил, что стены поддались мне, но нет. Обессилев, я сполз по стене вниз. В горле стоял ком. Сдержусь и на этот раз, подумал я. И не такое терпел. Но мокрые глаза уже стали искажать реальность вокруг. Я не стал их вытирать, ибо чистым, незатуманенным взглядом смотреть на беспечный нью-йоркский закат было невыносимо.

Нет, я не заплакал. Я зарыдал, захлёбываясь своим бессилием перед реальностью, которую ещё не принял. Я ныл, скулил, бил по стенам, орал, размазывал сопли и слюни по своему лицу. А когда силы кончились, бесчувственным мешком рухнул на пол возле этого недо-окна и ушёл из камеры в воспоминания сегодняшнего раннего утра.

– Pavel, bro, thanks for everything, you are my brother!

– You are a good man, Alex, take care!1

Крепкое рукопожатие русского и польского народа. Два друга, два упрямых маленьких мальчика, которых жизнь закинула в Америку, чтобы проверить характеры на прочность.

Разворачиваюсь, иду к стойке регистрации, в голове приятные воспоминания. Как я заселился к Павлу в квартиру в Бруклине, как тренировались на крыше, как по ночам ездили на стройку, чтобы заработать хоть какие-то деньги, как закусывали водку мною приготовленным борщом, в который я случайно добавил макароны, как пьяные боролись, проверяя, кто сильнее: тайский боксёр или польский борец, а потом с синяками шли в бар знакомиться с девчонками…

Хочется обернуться, но не оборачиваюсь. Я никогда не оборачиваюсь. Это воспоминание навсегда останется в моём сердце. Но время идти дальше.

Подхожу к стойке регистрации, подаю документы на вылет. Чувствую что-то неопределённое, наверное, переживаю, ведь в России не был почти 2 года.

Мои документы берут с улыбкой. Но через несколько мгновений доброжелательность исчезает с лица работницы аэропорта, она смотрит на меня подозрительно.

– Поднимите глаза на экран монитора.

Потом опять переводит взгляд на меня. С натянутой улыбкой произносит: «One second!» и уходит. Но я уже всё понял. Позади раздаётся крик: «Alex, what’s up?»2 Это Павел не смог уйти сразу, переживает. Знаю, что он догадывался, что все эти вещи и деньги появились не просто так. Я съехал от него в другой район и стал менять квартиры и номера телефонов как перчатки.

– Алекс, беги, пока не поздно, они найдут тебя! – напряжённо произносит друг. Я знаю, но лучше так, чем прятаться всю жизнь, это не мой путь. Молча смотрю на него, отвечая взглядом. Он понимающе кивает головой. Ещё раз крепко сцепились руками и попрощались.

Работница аэропорта возвращается, с улыбкой протягивает документы.

– Всё хорошо, вы можете идти дальше.