Александр Керенский – Россия в поворотный момент истории (страница 6)
Однако услышанное ни в коей мере не нанесло ущерба моему монархизму и детскому обожанию царя. 20 октября 1894 г, когда умер Александр III, я долго лил горькие слезы после того, как прочел официальный некролог, прославлявший те услуги, которые царь оказал Европе и нашей стране. Я ревностно ходил на все заупокойные службы по царю и усердно собирал в классе мелкие пожертвования на венок в память о покойном. Взрослые же не оплакивали Александра. Они были преисполнены надежд на то, что новый царь, молодой Николай II, сделает решительные шаги в сторону конституционной монархии. Однако Николай с презрением отвергал саму эту идею как «бессмысленные мечтания».
Не буду останавливаться на школьных годах в Ташкенте. Я был общительным юношей, любил светскую жизнь, ухаживал за девушками, с готовностью принимал участие в играх и танцах. Я посещал литературные и музыкальные вечера и сам выступал на них. Поскольку в Ташкенте находилось много военных, часто совершались загородные верховые прогулки. У моих сестер не было недостатка в поклонниках, и жизнь для нас открывалась с самых лучших сторон. Однако в глубине души я оставался сдержанным и замкнутым. Уже в 13-летнем возрасте я хорошо представлял себе мир, в котором жил, но по временам чувствовал необходимость побыть наедине и все тщательно обдумать. Это внутреннее одиночество никогда не покидало меня и позже, даже в зените моей политической карьеры.
В десятилетие между 1880 и 1890 гг. большинство русских детей томились в школе или ненавидели ее, но в Туркестане все обстояло совсем по-другому. Нас не душил холодный формализм школ Европейской России, и нам нравились наши учителя и занятия. Ко времени окончания школы у нас завязались прочные узы дружбы с некоторыми учителями, и те в свою очередь, общались с нами почти на равных. Знания, которыми они делились с нами, нередко выходили далеко за пределы официальной школьной программы. Мы много говорили о наших планах на будущее и вели бесконечные разговоры о достоинствах различных университетов. Я решил изучать две главные дисциплины… историю с классической филологией (они входили в один курс) и юриспруденцию. Мои детские мечты стать артистом или музыкантом отступили перед решением служить народу, России и государству, чему посвятил свою жизнь мой отец.
Ни я, ни мои одноклассники не подозревали о проблемах, будораживших молодежь нашего возраста в других областях России, а порой и приводивших к вступлению в подпольные организации еще в школьном возрасте. Сейчас я полагаю, что решающую роль в формировании моего образа мыслей сыграли конкретные социальные, политические и психологические аспекты жизни в Ташкенте, а также наша изоляция от молодежи из европейских губерний. Много лет спустя, занимаясь политической деятельностью, я встречался со многими представителями своего поколения, которые участвовали в событиях 1905 и 1917 гг., и мне становилось очевидно, что их взгляды и идеи сформировались под влиянием социально-политической догматики, усвоенной ими в школах Европейской России, и в итоге они смотрели на российскую реальность в свете устаревших и косных концепций. За редким исключением мы, воспитанники ташкентской школы, относились к жизни куда более непредубежденно. Нам никто не навязывал готовой веры, и мы обладали возможностью делать из фактов собственные выводы. Именно в таких условиях у меня постепенно изменилось мнение по поводу мнимо благодетельного правления царя.
Летом 1899 г. я заканчивал приготовления к отъезду в Петербург. Моя сестра Анна ехала со мной, чтобы поступать в Петербургскую консерваторию, и мы оба нетерпеливо предвкушали учебу в университете, хотя знали, что в столице обычным делом стали студенческие волнения. Другая моя сестра, Елена, вернувшись из Петербурга, где обучалась в новом Женском медицинском институте, рассказывала нам о студенческих бунтах весны 1898 г. Наши родители сильно встревожились, но Нюту (Анну) и меня это не волновало ни в малейшей степени. Рассказы Елены лишь усилили наше желание как можно скорее попасть в Петербург.
Следующий рассказ о моем отце взят из книги А.Н. Наумова «Уцелевшие воспоминания», т. 2, с. 26–28. Когда я был депутатом Думы, Наумов входил в кабинет министров и являлся одним из моих самых свирепых политических оппонентов.
«…Переход в новую школу оказался памятным событием. Во-первых, более чем скромное здание новой школы составляло резкий контраст с роскошными постройками моей прежней военной академии. Преподаватели ничем не напоминали тех людей, к обществу которых я привык… Вместо генерала… передо мной стоял человек средних лет в просторном синем вицмундире, высокий, широкоплечий, с огромной головой и коротко стриженными волосами. Он отличался выступающими скулами и маленькими умными глазами, смотревшими на мир из-под массивного лба. Это был Федор Михайлович Керенский… прибывший на смену прежнему директору. Последний оставил административную сторону своей работы в довольно хаотическом состоянии. Федор Михайлович благодаря своей колоссальной энергии вскоре привел дела в порядок и подтянул школу. Он оказался энергичным и вдумчивым руководителем, обладая превосходным пониманием встающих перед ним проблем и лично уделяя внимание всем вопросам. Ему были присущи образованность и интеллигентность, а кроме того, он был выдающимся педагогом.
Мне повезло учиться в двух старших классах, в которых… он преподавал литературу и латынь. Он был превосходным знатоком устного русского и любил русскую литературу. Его методы преподавания в ту пору казались невиданным новшеством. Благодаря своему врожденному таланту он превращал наши уроки литературы в захватывающие часы, во время которых ученики внимательно слушали своего учителя, отказавшегося и от формальных учебных планов, и от учебников с рутинными заданиями… Его метод преподавания пробуждал в нас живой интерес к русской литературе… и в свободное время мы читали рекомендованные им книги… Его девизом было «Non multa sed multum!». Этого он требовал от нас в устных ответах и в письменных работах, особенно строго относясь к их форме и содержанию. Таким образом он приучал своих учеников много думать, но излагать лишь суть мыслей в четкой и сжатой литературной форме.
…К сожалению, латынь он преподавал только в пятом и шестом классах. Я говорю «к сожалению», потому что в этом предмете его талант также проявлялся в полной мере. Как ни странно, мы с нетерпением ожидали даже уроков латыни, оживлявшихся его выдающейся личностью и нетрадиционным подходом к предмету… Вместо того чтобы механически заучивать правила и исключения латинской грамматики, мы усваивали их благодаря чтению текстов. Это чтение проходило под его руководством и совершенно иным образом, чем тот, что обычно практикуется в школах. У него не было обычая давать нам задания на дом; входя в класс, он брал что-нибудь из Овидия, Саллюстия, Юлия Цезаря или других и просил кого-нибудь из нас перевести латинский текст на русский, при этом помогая ученику и ободряя его; в то же время его комментарии к тексту были столь яркими и живыми, что все мы сами вызывались переводить. Латынь перестала быть занудством, превратившись в захватывающий способ ознакомиться с историей и литературой Древнего Рима… К концу шестого класса мы без труда читали римских классиков…
Федор Михайлович очень благожелательно относился ко мне лично. Он высоко оценивал мои успехи и в последних классах просил меня читать вслух вместо него, что, признаться, изрядно мне льстило».
Глава 2
Университетские годы
В годы моей юности большинство студентов Санкт-Петербургского университета обитали в скромных и убогих пансионах на Васильевском острове. В то время дортуары не были особенно популярны у студентов, потому что те опасались возможного надзора. В реальности эти подозрения были совершенно беспочвенными, так как обитатели дортуаров пользовались полной свободой.
Сперва я собирался поселиться, подобно большей части студентов, в пансионе, но передумал, когда сообразил, что жизнь в дортуаре позволит мне знакомиться с молодежью моего возраста со всей России. Я оказался прав – вскоре у меня было много хороших друзей.
Мы вели оживленные дискуссии по самым различным темам – например, помню горячие споры по поводу Бурской войны. А после Боксерского восстания 1900 г. наше внимание было приковано к Дальнему Востоку, однако больше всего нас интересовали внутренние дела страны.
Другим преимуществом дортуара было его расположение. Здание дортуара – дар одного из почитателей Александра II – было построено во дворе университета, в начале улицы, которая выводила на Невскую набережную. Красота этой набережной не переставала очаровывать меня. Именно это величественное место представляло собой самое сердце Российской империи. На левом берегу, прямо перед моими глазами, находились Адмиралтейство и Сенатская площадь, где когда-то произошло восстание декабристов и стояла конная статуя Петра Великого (пушкинский «Медный всадник»), выделявшаяся силуэтом на фоне Исаакиевского собора; а слева от «Адмиралтейской иглы» – Зимний дворец и Петропавловская крепость – знакомые символы истории нашего времени. На Васильевском же острове располагалась Академия наук, основанная в свое время как Кунсткамера (музей редкостей) Петром Великим. Огромные университетские здания были выстроены в гармоничном, величественном стиле начала XVIII в. Рядом с университетом находился бывший дворец Меншикова, ныне – военная академия. Справа к дворцу примыкала Румянцевская площадь – маленький сквер, где в 1899 г. избили студентов; еще дальше виднелись Академия изящных искусств и знаменитые сфинксы. Для меня Петербург был не только великолепным городом Петра Великого, но и местом, получившим бессмертие благодаря Пушкину и Достоевскому. Хотя трагические герои этого писателя жили в отдаленных трущобах вокруг Сенной площади, дух Достоевского тем не менее ощущался во всем городе.