Александр Кельдюшов – Медведица (страница 4)
– И до нас докатилось его порочное влияние, – обреченно выдавил старик, растерянно вслушиваясь в тоскливый вой соседского пса.
Из восьми тысяч клюевчан осталось меньше тысячи. И то почти все старики. Молодежь, что не успела сбежать в города, спилась, топя печаль на дне бутылки. Синий спрут крепко держал потерянные души и, впрыскивая дозами яд в затуманенный спиртом мозг, создавал иллюзию всеобщего благополучия. А наутро приходило похмелье. Резкое и болезненное. И осознание того, что мир далеко не «розовый», даже не полосато черно-белый, а однотонно серый. Власть в котором принадлежит сумрачному кардиналу по имени безнадежность. Правит он железной рукой, жестоко пересекая любые попытки вырваться из синего плена. Растворяя остатки разума человека в тоннах дешевого суррогатного спирта.
Недобросовестные предприниматели. Бандиты. Милиция. Чиновники всех мастей и рангов. Как клещи присосались к сверхприбыльной «кормушке», силой не оторвать. Да, не осталось в государстве такой силы, способной следить за порядком. Всех «неблагонадежных», идущих вразрез с указами олигархической верхушки, честных и порядочных начальников милиции и руководителей предприятий отправили на пенсию, замещая послушными пешками. И расцвела коррупция. Только успевай снимать «сливки». Доллары, марки, фунты потекли рекой, оседая в карманах вороватых дельцов. Теневые воротилы повылазили из своих нор, принимаясь выстраивать свой миропорядок под девизом «ты – мне, я – тебе». Статью о спекуляции изъяли из Уголовного кодекса. Не стало в России спекуляции, а появились свободные рыночные отношения. Волне легальные демократические отношения между продавцом и покупателем. И уже никого не волновало, что товар не создан собственными руками, а просто перепродан втридорога. Из обихода ушли талоны на спиртное, а вместе с ними пропала с полок магазинов и сама водка. Набирал обороты пресловутый «сухой закон». Государство сломя голову бросилось на борьбу с пьянством, выкорчевывая виноградники и закрывая винно-водочные заводы, лишая народ качественного алкоголя. А тем временем сотни цистерн технического спирта «Роял» made in Китай заполонили железнодорожные тупики Забайкалья. Дельцы развернули бойкую торговлю в деревнях и селах настоящим ядом. Возбужденно потирая вспотевшие ладошки от «навара», впадали в алчный транс. Обогащая конторы ритуальных услуг, которыми порой и сами же владели. Вот тебе и рыночные отношения, двойная прибыль налицо, убил и тут же похоронил. Доходный оказался бизнес на крови. Люди гибли, как мухи, десятками в день. За год поселковое кладбище разрослось до необъятных величин, представляя собой ужасное скорбное зрелище. Что ни свежая могила, то мужик или баба моложе сорока. И ни одного возбужденного дела, ни одного обвинительного приговора. Все знали виновных в преступлениях, но никого не сажали. Да и разве можно кого-то посадить, если делами заправляли люди из власти. Все были в доле: прокуроры, районные начальники милиции, следователи и начальники местных отделов. Поэтому все знали и молчали. А что еще оставалось делать? Хоть в Москву пиши, а результат останется нулевой. Если не хуже и тебя самого не упекут за решетку за «клевету» или не сфабрикуют более тяжелую статью. А могли и просто убить, натравив на тебя уголовников. В те далекие смутные 90-е даже казалось, что все творимые бесчинства проходили при молчаливом согласии вышестоящего руководства из столицы. Страной управляли олигархи, и их устраивал вечно пьяный народ: меньше требует, довольствуется крохами, не мешает обогащаться, «пилить» бюджет. А если кто-то умрет, еще лучше, меньше станет недовольных социальной несправедливостью.
«Вспомнишь прошлое, так вздрогнешь. Как все это противно, – горько вздохнул старик, – низко и подло. Фашистов одолели, голод победили, отстроили заново города. Со временем стало казаться, что жизнь наладилась. А оказывается, в стране притаился внутренний враг, ожидающий своего часа, чтобы разрушить все начинания. И последствия его нападения оказались катастрофичнее, чем принесли все вместе взятые предыдущие войны. За что наши отцы и деды гибли на фронтах Великой Отечественной войны, очищая землю от «коричневой нечисти»? Ну уж точно не за то, чтобы их дети легли в могилу от паленой водки, бандитского и милицейского беспредела, чиновничьего равнодушия. Вряд ли за то, чтобы потомки выставляли их ордена и медали на продажу, возвеличивали предателей и карателей, а настоящих героев считали оккупантами, с остервенелой ненавистью разрушая их памятники. Презирая советскую символику, вскидывали руки в нацистском приветствии, расписывая тела фашистскими символами и свастикой. Что заставляет их предать память отцов и следовать доктринам фашистской идеологии? Ведь большинство ребят не потомки изменников Родины, а обычные российские подростки. У многих в семьях хранятся фотографии улыбающихся солдат и офицеров, а рядом заплаканная похоронка. И умер прадед не от старости, а от пуль фашистов. Убит теми, кому сегодня они фанатично подражают».
Если бы предки могли видеть это, в гробу перевернулись бы, сгорая от стыда за сумасбродные поступки нерадивых детей.
«Раньше было лучше, чем сейчас». Все это лишь отговорки. Когда раньше? В войну? В голод? В разруху? Всегда было трудно. Вот только в прошлом не было такого повального падения нравов. Не пестовали ложных кумиров. Могли понять простую истину: если «за нас» – друг, «против» – враг.
Молодежь, сгинувшая в смутной эпохе перемен. Вас не вернуть, но, оставляя своих детей сиротами, вы невольно подтолкнули их на край пропасти. Бредящие мнимой свободой, они перепутали сакральный смысл самовыражения со вседозволенностью и распущенностью. Поколение семидесятых, не сумевшее адаптироваться к новым реалиям, ушло в никуда, разбившись о глухую стену девяностых. Клюевская молодежь, «вырвавшаяся из топи застоя», как величали демократы СССР, неожиданно обнаружила, что никуда она не выбралась, а лишь глубже погрузилась в пучину безнадежности. Оказывается, окружающее их болото – без конца и без края, а радужный берег – это лишь навеянный фантом, маскирующий бездонную трясину. На унылых лицах поблекли глаза. Способность радоваться жизни рассеялась дымкой, оставляя едва уловимый след в детских мечтах. А ее место заняла черная беспробудная тоска. Работы нет. Некогда гремевший на весь Советский Союз леспромхоз закрыт и разворован. Рабочие уволены и бесцельно слоняются по улицам. Процветают лишь продавцы технического спирта. Молодые здоровые парни и девушки через год разгульной жизни превратились в отекших безвольных «бичей» с единственной целью разыскать средства на очередную бутылку. Последнее из дома уносили, что имело ценность, вплоть до инструментов и оконных рам, не задумываясь, как станут зимовать, чем копать огород. Но охота была пуще неволи. Они со многим смирились: с нищетой, голодом, а самое главное, с ежедневным употреблением алкоголя.
Потеряв себя, люди потеряли смысл жизни.
Больно и горько. Больно – вспоминать прошлое, горько – жить в настоящем. В сером унылом настоящем, в котором не осталось места просвету, радости, надежде, где заживо похоронены мечты.
Старик обвел печальным взглядом соседские дома и тяжело вздохнул. Некогда цветущая улица теперь представляла собой жалкое зрелище. Вокруг заросшие травой и бурьяном бывшие тропинки, ведущие к калиткам. Из памяти всплывали яркие образы их местонахождения. Широкие и узкие, выложенные байкальской галькой или досками. Но каждая зримая дорожка как бы намекала: она живая, по ней ходит человек и ежедневно оставляет свой незыблемый след. Вот хозяин радостный вернулся, что-то напевая себе под нос. Он не идет, а словно летит, не касаясь подошвами земли. Позабыв о текущих делах, уже мысленно в другом измерении. На празднике. Сосед пригласил на именины, и человек достает из шифоньера на все случаи жизни бывший свадебный костюм и лакированные туфли. Отпечатки черных туфель – редки, их за год можно пересчитать по пальцам. Но и они оставляют свой яркий отчетливый след. Это след радости и веселья. Быстро растворяющиеся секунды мимолетного счастья в однотонной серой массе будничности. Уникальное запоминающееся событие. Жаль, что праздник длится не вечно. Завтра ему взгрустнется, и он пойдет не спеша, погруженный в раздумья. Жизнь продолжается, она не стоит на месте. Все по графику. В будни – ранним утром торопится на работу и так же вечером почти бегом возвращается назад, чтобы успеть до темноты сходить в тайгу за грибами или за ягодой. В выходные, обувши болотные сапоги, идет на рыбалку или с друзьями на Байкал выпить. Иногда совмещая столь желанные события. В дождливую осеннюю погоду месит грязь кирзовыми сапогами, зимой – валенками. Каждая обувь отмечена клеймом погоды. А очищенная дорожка – метлой или лопатой. Женские, детские, мужские отпечатки. Знакомые и чужие. Если их много, значит, семья большая и гостеприимная. Если следы одинокие, значит, хозяин нелюдимый и предпочитает уединение. Но и он не всегда сидит взаперти и изредка покидает свою берлогу.
Кому теперь нужны эти бестелесные призраки людей, сгинувших во времени? Кого заинтересуют их жизненная позиция, уклад, роль в обществе, политкорректность? Чему научит? Да и оставили ли они свой незабываемый след в истории, который станет примером потомкам? Или пришли и наследили, просто натаскали грязи и пыли, после чего потребовалась тщательная генеральная уборка, после которой не останется даже упоминания об их существовании. Вырытая на скорую руку яма, прощальные слова, произнесенные второпях, и безымянная могила. Ни тебе оградки, ни памятника. Через год обвалится земля, рухнет деревянный крест, на взрытой земле вырастет трава, и ничто не будет напомнить о человеческом захоронении.