Александр Казанцев – Пустоши Альтерры, книга 3 (страница 39)

Жилин молчал, каждая деталь, каждый жест казался слишком подготовленным, продуманным заранее. Следователь видел себя актёром в чужой пьесе, и это тревожило сильнее, чем угроза.

— Мне нужно подумать, — выдохнул он наконец, голос звучал слабее, чем хотелось. — И проверить.

Глаза старика слегка прищурились, но не пошевелился, лишь едва заметно кивнул:

— Время ещё есть.

Вячеслав развернулся и шагнул наружу, оставляя за спиной едкий запах трав, дрожащий свет лампы и старика, которому нечего было бояться.

Свисток прорезал ночную тишину — коротко и резко, словно лезвие коснулось стекла. Это был особый сигнал, предназначенный ровно для одного человека. Через несколько минут из-за груды проржавевших бочек возникла тень, бесшумно скользнувшая вперёд, воплощением самой ночи. Один из троих бойцов Сома приблизился вплотную, ожидая приказа.

Жилин заговорил коротко, как на поле боя, не тратя лишних слов:

— Проверь её квартиру. Мне сказали она дома, сообщи сразу. Если нет… — он прервался, во взгляде всё было ясно и без объяснений.

Оперативник кивнул и растворился в темноте, исчезнув бесследно. Вячеслав остался один у дверей ангара, которые недавно открыл впервые. Сердце стучало ровнее, напряжение чуть отпустило. Теперь всё решал ответ, который он получит. Если Мия действительно дома, то расклад резко меняется. Если же нет… тогда следователь выбьет правду любой ценой, даже если придётся сломать этого старика пополам.

Вернувшись внутрь, Вячеслав снова ощутил тяжёлый, вязкий запах трав, прогорклой пыли и сырости. Тусклый свет дрожал, бросая неровные тени на стены, и казалось, будто время здесь остановилось, замерло в ожидании его возвращения.

Жилин подошёл ближе и, не торопясь, опустился в кресло напротив. Сел тяжело, с ощущением, что за последние минуты стал старше лет на десять. Старик медленно приоткрыл глаза, в которых по-прежнему не было вызова — лишь бесконечная усталость, смешанная с равнодушием, даже смерть для него была уже чем-то незначительным.

Пауза заятнулась. Вячеслав осознавал, как внутри нарастает раздражение — оно перемешивалось с тревогой, ненавистью и нетерпением. Казалось, достаточно одного резкого слова или жеста, и человек напротив превратится в прах, разрушив вместе с собой все ответы, которые так нужны.

— Ну? — негромко бросил Жилин, заглядывая в глаза, наполненные древней, бесцветной глубиной. — Рассказывай. Про свой путь.

— Ты сам говорил о Рое на суде, — заговорил старик негромко, слова царапали горло изнутри. — Красиво говорил, уверенно. Многие слушали и действительно услышали, даже те, кто обычно глух.

Вячеслав промолчал, лишь слегка склонив голову, внимательно наблюдая за каждым движением старика. Сколько же у них глаз и ушей?

— Рой существует, — продолжал тот спокойно, ведь объяснял очевидное. — Он реален, не миф или страшилка из пустошей. Рой — как прилив, ветер, как сама смерть. Это нельзя остановить, только пережить. Иногда отклоняется от привычного маршрута. Атака на ваш караван была случайностью. Дыхание, всплеск. Понимаешь?

Старик умолк, на мгновение потерялся в собственных мыслях, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на страх. Или память о пережитом ужасе.

— У нас… — заговорил ещё тише, — называй это орденом, если хочешь… сохранились древние писания. Передавались они устно, позже были записаны со слов. Почему их изложили в виде притчи — неизвестно. Может, основателя преследовали, может, говорить прямо было нельзя. Или сам до конца не понимал, с чем столкнулся.

Жилин не шевелился. Между ними тихо потрескивала лампа, бросая на стены кривые тени, слушая, как голос старика пересказывает древнее писание.

“Когда небо стало тяжёлым и земля покрылась солью, человек ушёл в камень. Спрятался под корой машин, укрылся в логове меди и железа. И думал, что избежал гнева. Но гнев не исчез. Он замкнулся в бесконечный цикл, безмолвный и неостановимый, словно дыхание самой земли.

Он движется вдоль невидимой грани, о которой не сказано ни слова, но которую нельзя пересечь ни снаружи, ни изнутри. И человек охраняет свою колыбель, не ведая, отчего именно, и не зная, для чего. Снаружи что-то царапает камень, бьется в стены ветром и песком, не в силах проникнуть за грань. Внутри же люди, потерявшие память о вечном, иногда тревожно прислушиваются, но всегда возвращаются к жизни, забывая о шёпоте пустоши.

Одни говорили, гнев — лишь ветер, соль и песок, стихия без цели и разума. Другие же верили, что цикл осмыслен, глубоко под землёй вращаются шестерни и механизмы, управляемые неким зовом. Этот цикл знает о людях и ведёт свою странную, недоступную пониманию игру.

Но никто не знал истины, потому было сказано: не вглядывайся в пустоту, не прислушивайся к шёпоту за гранью, не пытайся разгадать разум цикла.

Но однажды цикл остановится, и в тот миг все поймут, зачем существовал гнев и для чего была проведена невидимая грань. Тогда соль снова покроет железо, а человек вспомнит то, что боялся знать.”

Старик долго молчал, глядя куда-то мимо Жилина, словно тот уже исчез из комнаты и осталась лишь старая память, которую надо было собрать заново. Наконец он вновь заговорил, не поднимая взгляда, звучал тихо, отстранённо, будто разговор шёл с тенью собственного прошлого.

— Мы считаем, на Рой не стоит смотреть. Нельзя изучать, приближаться к нему, пытаться понять. Контакт с ним — беда, я не скажу тебе, какая именно. Я не знаю. Никто не знает. Все, кто пытался увидеть ближе, прикоснуться — исчезали. Либо теряли себя, превращаясь в тени и пустые оболочки, либо вовсе растворялись пеплом на ветру.

Он медленно провёл пальцами по столу, и в этом движении была печаль, смешанная с какой-то детской беспомощностью.

— За столетия из этого страха выросло многое. Пророки и храмы были бы тупиком. Наш путь тоньше. Мы пустили корни в язык, в повседневность, шёпот у костров, считалки детей. В байки, которые повторяют водители, в анекдоты о пустошах и тенях на горизонте, в поговорки, чей смысл уже давно никто не помнит. Люди сами передают это друг другу

Старик вдруг поднял взгляд, и в глубине усталых глаз мелькнуло живое — не фанатизм или вызов, а тихая, спокойная уверенность.

— Мы создали культурный код, Вячеслав. Внедрили настолько глубоко, что уже не вырезать. Даже тебе. Даже если ты сожжёшь нас всех, до последнего.

Жилин помедлил с ответом. Он думал, неподвижно глядя на лампу, чья тусклая нить, казалось, устала и вот-вот погаснет. Внутри внезапно что-то сдвинулось, щёлкнуло, словно давно ждавший своего времени замок.

Он вдруг вспомнил слова, которые слышал всю жизнь, но никогда не слушал внимательно. Они звучали одинаково у старых водителей, бойцов, у тех, кто стоял ночью в карауле. Про дым, поднимающийся далеко на горизонте, про тени, стелящиеся по песку, когда кто-то спешит по дорогам пустошей, про шёпот, который нельзя слушать слишком долго.

Теперь стало понятно. Это была не просто традиция или безобидный фольклор. Это защита. Механизм, вшитый в сознание людей, память, зашифрованная в культуре. Каждый, кто рассказывал эти истории, не осознавал их смысла, но невольно поддерживал систему, передавал дальше, создавал барьер.

Вячеслав откинулся в кресле, почувствовав внезапную тяжесть и странное облегчение одновременно.

— И что мне теперь делать? — спросил Жилин негромко и хрипло, слова приходилось вытаскивать из глубины пересохшего горла. В глазах застыла усталость, он смотрел на старика так, будто надеялся получить от него простой, понятный ответ, которого, конечно же, не было.

Собеседник не ответил сразу. Несколько секунд он разглядывал свои руки, переплетённые морщинистыми пальцами, возможно надеялся найти там подходящие слова. Наконец тихо, с осторожностью, произнёс:

— Мы всегда действовали мирно, избегали огня и разрушений. Это противоречит нашей природе, и мы останемся верны себе даже сейчас. Я говорю с тобой добровольно, потому что боль и смерть давно перестали меня пугать. Ты мог бы силой вырвать из меня любые сведения, однако это бессмысленно — полученные насилием слова редко приносят пользу. Я сам решил рассказать тебе притчу, поскольку вы подошли близко. Слишком близко. Возможно, вам кажется, что противник постоянно впереди, вы вечно отстаёте, но это иллюзия. Никто за десятилетия не приближался настолько, как вы сейчас.

— А как же покушение в Вулканисе? — жёстко перебил следователь. — Это тоже было мирно?

Старик медленно повёл плечам, взгляд стал туманнее, голос — с примесью чего-то горького:

— Осечка. Порыв слишком рьяного. Он счёл, что угроза близка, действия оправданы. Мы не одобряли этого. И не смогли остановить. Такие, как он, есть всегда — в любом пути, в любой вере. Думают, что служат, а на самом деле поджигают.

Он на миг прервался, опустив глаза. В этой паузе было больше признания, чем в любом оправдании.

— Орден не приказывал убивать, но не в силах сдержать всех.

— Удобно, — холодно бросил Жилин. — Нести слова о балансе и тут же умывать руки, когда кто-то из ваших вырывает глотки.

Старик медленно поднял глаза и посмотрел прямо на собеседника. Во взгляде было что-то глубокое, отеческое и одновременно чуждое.

— Былого не воротишь. Я рассказал тебе нашу историю, — продолжил он тихо, тщательно подбирая каждое слово. — Рассказал, чтобы ты понял и остановился. Прошу тебя оставить всё и прекратить вмешательство. Позволь равновесию сохраниться.