Александр Казанцев – Купол надежды (страница 58)

Генри Смит начал с бара «Тени минувшего». Собственно, так назывался один из рассказов Ефремова, идея которого послужила толчком для изобретения голографии. Смит же воспринял это как намек на то, что спиртные напитки в Городе-лаборатории для всех плывущих туда на работу как раз и будут тенями минувшего, ибо там введен сухой закон, «попирающий права людей, желающих выпить». «Такая фраза, пожалуй, понравится редактору, – подумал Смит и вздохнул: – В ледяном гроте в такой бар не зайдешь!»

Взгромоздившись на высокий табурет и заказав себе двойную порцию виски с содовой, он попытался заговорить с двумя хихикающими девицами. Они посасывали через соломинки кока-колу и косились на него.

К сожалению, девицы говорили между собой на тарабарском наречии, в котором лишь отдельные слова вызывали знакомые ассоциации с аптекой, клиникой или ботаникой. Смит понял, что бедняги болтают по-латыни! Ведь все направлявшиеся в Город-лабораторию за пару месяцев до отъезда должны были изучить этот мертвый язык модным «методом погружения». Надо же выбрать язык цезарей как международный вместо английского или в крайнем случае французского! Это в средние века монахи и всякие там «научники» в шапочках и мантиях писали трактаты по-латыни и вели между собой никому не понятные споры на том же языке.

Поистине нельзя ученых допускать ни к какому руководству! Но подлинная беда не в этой возрожденной латыни, а в том вреде для мировых рынков, который наносит дальнейшее существование Города-лаборатории.

Однако новая группа «подледных поселенцев» бездумно направляется сейчас туда.

– Не говорит ли господин по-русски? – спросила рыженькая.

Генри Смит обрадовался. Недаром он изучал этот трудный язык. Девушки могли кое-как объясняться на нем.

Одна из них отправилась из Индонезии, другая – из Израиля.

– Ну как, красавицы? – подмигнул Смит, привычно вступая в свою роль. – Что дома не сиделось? Или безработица всех ухажеров… как это сказать? – проглотила, съела, слизнула?

Девушки фыркнули в свои бокалы.

– Не только это, господин, – сказала рыженькая израильтянка. – В Городе Надежды есть надежда…

– Какая надежда?

– Бомбы не будут взрывать, война не грозит у самого порога дома.

– Если война будет в мире, то и Городу Надежды придется несладко, – опять подмигнул Смит.

– Не будет войны во всем мире, – вспыхнула черноволосая бронзовокожая индонезийка. – Несладко не будет! Не будет!..

– Поди, на женихов у вас там надежда? – с ухмылочкой продолжал Смит, сворачивая в прежнее русло разговора.

– Женихи тоже, – засмеялись девушки.

– Мало, что ли, своих парней? – спросил Смит, пересаживаясь на табурет поближе.

– Парней мало таких, – отрезала израильтянка, – которые готовы на все, чтобы жить как в будущем.

– Ого! – заметил Смит, сползая с табурета.

Охота продолжать разговор на тему о будущем, и наверняка коммунистическом, у него отпала.

Он стоя допил свое виски и с испорченным настроением перешел в гостиную, оформленную в древнем эллинском стиле – мрамор, античные статуи, фрески – и носившую название «Таис Афинская».

На памятной доске Смит прочитал, что роман Ефремова с таким названием повествует о блистательной гречанке, которая прошла с Александром Македонским его победный путь, стала египетской царицей и жрицей тайного храма, а потом по доброй воле отправилась в древний город-коммуну Уранополис, где создавались устои будущего человечества.

Генри Смит поморщился. Коммунистическая пропаганда!

«Уж не смахивает ли Город Надежды на современный Уранополис? – ожгла Генри Смита мысль. – Надо взглянуть на дело и с этой стороны».

В эллинской гостиной так нужных Смиту членов Особой комиссии он не нашел. Наступило время обеда. На лайнере имелось два ресторанных зала. Один назывался «Лезвие бритвы», как и произведение фантаста, философски осмыслившего нравственную и физическую красоту человека. Другой – «Туманность Андромеды».

Этот роман Генри Смит читал, возмущаясь тем, что русский фантаст представил грядущее не только как всеобщий коммунизм на Земле, но и как «Великое кольцо» внеземных цивилизаций, объединивших высший разум на тех же принципах.

Насмешка судьбы! Генри Смиту пришлось не только плыть на фантастическом лайнере, носящем имя коммунистического фантаста, но и обедать в зале, названном в честь коммунистического будущего.

– Хэлло, джентльмены! – воскликнул Генри Смит, бесцеремонно присаживаясь к столу, за которым расположились его знакомые: профессор Смайльс и профессор Мирер. – Мы могли бы продлить начатый в Риме разговор об искусственной пище и «белковой бомбе», изготовляемой ныне в Городе-лаборатории ООН.

Оба члена Особой комиссии никакой радости на своих важных лицах по поводу состоявшейся встречи не изобразили. Но Генри Смит не сбавлял ни тона, ни скорости:

– Прежде всего хочу вас поздравить, джентльмены, с заслуженной Нобелевской премией, присужденной вам обоим на равных. А также с избранием вас одного в палату лордов, а другого в сенат США. Не выпить ли нам по этому поводу? Здесь еще не додумались до сухого закона! И не обсудить ли нам ваши будущие выводы по поводу коммунистического гнезда под антарктическим льдом?

Лорд Литльспринг и сенатор Мирер переглянулись. Оба вспомнили, что последовало за избранием каждого из них в палату лордов и сенат.

Глава вторая. Новые пэр и сенатор

Профессор Смайльс и прежде бывал в палате лордов, но лишь толкаясь среди гостей на галерее.

На этот раз он стал главным участником церемонии, которую про себя назвал британским шоу. Почтенного ученого облачили в баронский плащ и в сопровождении двух лордов-поручителей проводили по залу палаты лордов для вручения им лорду-канцлеру королевского рескрипта.

А потом, освободившись от средневековых одеяний, друзья лорды провели неофита в буфет со странным названием «бишеп-рум». Лорд Литльспринг, получив свое новое имя от ручейка в овраге близ отцовского дома, подумал было, что комната эта имеет отношение к шахматам. Однако молодой лорд Стоункросс, директор одной из контор по оптовой торговле зерном, уверил, что здесь прежде переоблачались прелаты, а слово «бишеп» (епископ) так и осталось за комнатой, где теперь можно недурно закусить и даже выпить. Но к шахматному слону это не имеет отношения.

Лорд Стоункросс любил пошутить и подтрунивал над новым пэром, который теперь никогда не станет премьер-министром Англии, ибо, по старинному английскому установлению, «кретинам, умалишенным и лордам быть премьер-министрами возбраняется».

– Здесь совсем недурно кормят, – продолжал лорд-директор. – Во всяком случае, вам не подсунут искусственной пищи. Кстати, сэр, мы гордимся, что новый пэр Англии в качестве председателя комиссии ООН будет решать судьбу Города-лаборатории ООН, и не сомневаемся, что он встанет на защиту цивилизации.

– Надеюсь, Сэм, – сказал старший из поручителей, лорд Неример, – вы не хотите испортить нам аппетит упоминанием об искусственной пище, – лорд Неример поморщился. – Что касается меня, то я предпочитаю добротную пищу доброй старой Англии, где за членство в вашем, лорд Литльспринг, Королевском обществе нужно платить самим, но здесь, в палате лордов, платят сдельно за каждое посещение по восьми с половиной фунтов.

– Так сказать, на карманные расходы, – заметил лорд-директор. – Но коль скоро зайдет речь о сдельной оплате лордов, выполняющих высокие задания, то… – и он многозначительно щелкнул пальцами.

Профессор Смайльс, ставший ныне лордом Литльспрингом, был умным и проницательным человеком. Он отлично понял, какую оплату и какие услуги имел в виду лорд-директор оптовой закупочной фирмы, имевшей дело с зерном, цены на которое заколебались на мировом рынке из-за появления искусственной пищи.

Сенатор Мирер тоже мог вспомнить, чем было отмечено его избрание в сенат США. Свое первое путешествие в Капитолий он совершил в маленьком сабвее, соединяющем отель с Конгрессом.

В Капитолии, не зная его лабиринтов и стесняясь спрашивать дорогу у снующих там людей (вход сюда всем свободен!), сенатор Мирер оказался в галерее, уставленной бюстами сенаторов, имена которых ничего не говорили, кроме желания Штатов утвердить свой престиж, отметив бюстом своего представителя.

Наконец он оказался в своей деловой резиденции из двух комнат. В первой сидела весьма строгая леди – секретарь сенатора мисс Челенджбридж, в другой находился его кабинет с аккуратно прибранным письменным столом с блокнотами и фотографией его супруги и двух дочурок (забота строгой секретарши).

Мисс Челенджбридж предстала перед патроном, высокая, высохшая, без всяких следов косметики, но тщательно завитая парикмахером. У нее был острый птичий нос, как и у сенатора, и на редкость близко посаженные глаза, прикрытые непомерно большими очками.

– Вам, патрон, надлежит принять мистера Броккенбергера, – непререкаемо заявила она.

Сенатор возмутился. Он не собирался принимать кого попало. Но Броккенбергер оказался влиятельным лобби, представляющим интересы могущественных компаний.

– Я слуга народа, и мне нет никакого дела до могущественных компаний! Никаких лобби!

– Слушаюсь, сэр, но…

Через час сенатор Мирер принял в своей новой резиденции в Капитолии первого посетителя, мистера Броккенбергера.

– Хэлло, Джимми! Я рад, что мы приветствуем вас здесь, старина! – с этими словами и обезоруживающей улыбкой в кабинет ввалился благообразный толстяк с полдюжиной подбородков и резкими, почти суетливыми движениями, никак не вязавшимися с его тучной фигурой.