Александр Каревин – Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко (страница 23)

Чтобы развалить Россию, требовалась долговременная подготовительная работа в разных сферах общественной жизни. Ею и занимались украинофилы. В том числе с помощью «филологических» ухищрений. Они пытались как можно сильнее обособить малорусов от великорусов, посеять рознь между двумя ветвями русского народа. Для чего, помимо прочего, настойчиво трудились над созданием самостоятельного малороссийского (позднее переименованного в украинский) литературного языка.

Трудились не потому, что в этом языке нуждалась малорусская культура. Культурные потребности малорусы (как и великорусы) удовлетворяли с помощью русского литературного языка, являвшегося в Малороссии таким же своим, как и в Великороссии. Но общность литературного языка малорусов и великорусов противоречила политическим планам украинофилов. Что и обусловило их языкотворческие потуги.

Придумывались новые (или заимствовались из иностранных языков) слова. Не потому, что в этих словах существовала потребность, а чтобы вытеснить из малорусской речи слова русские. Сочинялся новый алфавит. Не для того, чтобы лучше выражать на письме звуки речи, а чтобы иметь самостоятельную форму письменности, отличную от той, которой пользуются великорусы. Вся печатная продукция, выпускаемая украинофилами, издавалась прежде всего не с просветительской целью, а чтобы приучить читательскую публику к нововведениям.

По-иному это называлось подрывной деятельностью. Ее и запретил «Эмсский указ».

Повторю еще раз: под запретом оказалась не литература на малорусском наречии. И уж конечно, не само это наречие. Запрещение налагалось на попытки сочинить новый язык. Язык, которого еще не было, но который старательно создавали, руководствуясь политическими (и враждебными России) соображениями.

«Правительство не хочет и не может посягать ни на язык, ни на литературу малорусскую, а восстает только против той розни, какую в последнее время малорусская литература вносит в малорусскую письменность по отношению к Великороссии», – пояснял в связи с «Эмс-ским указом» начальник Главного управления по делам печати Василий Григорьев.

Разумеется, сегодня, в начале XXI века, такая мера может действительно показаться варварской. Но нельзя забывать, что цензурные запреты и ограничения, которые в современном цивилизованном обществе воспринимаются как покушение на основные права и свободы, во второй половине века XIX считались вполне в порядке вещей. И не только в России, а и в большинстве других европейских государств.

Были основания у тогдашних властей для указанного запрета? Да, были. На сей счет имеются весьма компетентные свидетельства участников украинского движения. Не кто иной, как Михаил Грушевский, в мемуарах отмечал, что замыслы украинофилов (а они, напомню, сводились к расчленению России) были «разбиты и спутаны зловещим указом 1876 года».

Павел Житецкий позднее признавал, что как раз в середине 1870-х годов украинофилы сомкнулись с социалистами, готовившими социальный переворот. И те и другие стремились к разрушению России. Уже в XX веке Матвей Яворский констатировал, что революционеры составили «проект использования украинских этнографично-культурнических форм для революционной деятельности». По словам Яворского, при содействии украинофилов «этот проект имел все данные на свою реализацию».

Тот же Яворский отмечал, что инициатор созыва Особого совещания для противодействия украинофильской пропаганде Михаил Юзефович подозревал украинофилов в стремлении настроить малорусов против Российского государства путем извращенной подачи русской истории (метод, и сегодня энергично применяемый на Украине). В этом, соглашался Яворский, «Юзефович не ошибался».

Думается, весьма показателен и перенос в 1870-х годах центра украинофильского движения в австрийскую Галицию. Спустя десятилетия украинские деятели тужились пояснить сей перенос именно «Эмсским указом». Дескать, «варварский запрет» не оставил им иного выбора. Между тем перенос был задуман и начал осуществляться еще в первой половине 1870-х годов. То есть в то время, когда, даже по признанию «национально сознательных» украинских исследователей, обстановка в России «была относительно благоприятной для украинской литературы и вообще для культурной жизни».

Михаил Драгоманов свидетельствовал, что цензура в тот период была настроена по отношению к украинофилам весьма лояльно, дозволяла к печати иногда даже «откровенную нелегальщину».

Зачем же понадобилось переносить центр деятельности за границу?

Все объяснялось просто. Каким бы мягким ни являлся режим императора Александра II, откровенно разрушительной деятельности он дозволить не мог. Украинофилы же, стоит подчеркнуть это вновь, стремились к разрушению России. Покушались на ее территориальную целостность. «Мы сепаратисты с деда-прадеда», – откровенничал в узком кругу Павел Житецкий.

Очевидно, что с точки зрения соблюдения государственных интересов «Эмсский указ» был оправдан. По понятным причинам он вызывал недовольство в украинофильских кругах. Но ни малороссийским образованным обществом, ни широкими народными массами это недовольство поддержано не было.

«Я не припоминаю себе, чтоб кто-нибудь говорил про какое-то ошеломление от этого удара», – вспоминал Михаил Грушевский. И комментировал: «Люди редко оценивают или даже чувствуют правильно то, что происходит перед ними».

«Отсутствие хоть какого-то протеста против указа 1876 года, которым запрещено было украинское слово, доказывало полное бессилие украинской интеллигенции и полную темноту народа», – делал вывод другой мемуарист, также выдающийся деятель украинского движения Евгений Чикаленко.

«Запрет украинской умственной жизни во всех сферах деятельности не исторг из интеллигенции украинской даже упрека, ропота: будто так и должно случиться», – негодовал Николай Лысенко в письме к Михаилу Драго-манову.

«О запрете народ, собственно, теперь и не думает и даже мало его чувствует, – сообщал тому же адресату Юрий Цветковский. – Народ еще не дошел до того самосознания, в силу которого он мог бы чувствовать всю тяжесть вышедшего указа».

В сущности, все эти жалобы на «темный», «равнодушный», «недостаточно сознательный» и «неправильно чувствовавший» народ свидетельствовали лишь о том, что сами украинофилы, выражаясь словами Владимира Ленина (сказанными, правда, по другому поводу), были страшно далеки от народа. То, что воспринималось политиканствующими русоненавистниками как «удар», «запрет», «тяжесть», вовсе не являлось таковым для подавляющего большинства населения.

«Страшный барьер на дороге украинской жизни», о котором разглагольствовал Михаил Грушевский, существовал исключительно в воображении его и его соратников. Чтоб убедиться в этом, достаточно рассмотреть, как реализовывались основные положения «Эмсского указа».

Начнем с пункта 3, о театре. В стране, где более трех четвертей населения являлись неграмотными (а Россия, как и многие другие европейские страны, была тогда таковой), театральные представления пользовались большей популярностью, чем книги.

«Запрет украинских спектаклей указом 1876 года долго оставаться в силе не мог. Фактически он даже не был воплощен в жизнь», – писал Дмитрий Антонович.

Пьесы на малорусском наречии продолжали ставиться на сцене. Только надзор за театральными представлениями со стороны местной администрации усилился, отчего оказалось невозможным устраивать после спектаклей политические манифестации. В 1880 году формальный запрет был смягчен, а спустя год и вовсе отменен.

Правда, не разрешалось ставить спектакли, где в роли говоривших на малорусском наречии выводились представители высшего общества. Репертуар малорусских театров ограничивался пьесами на темы из простонародной жизни. Но практического значения это ограничение не имело.

Как отмечал Дмитрий Антонович, «разрешение исключительно простонародных тем, ограничение сюжетов пьес рамками сельской жизни не только в действительности не стесняли украинских актеров и драматургов, а даже соответствовали направлению их деятельности».

Безусловно, ограничение мешало планам украинофилов, собиравшихся напихать в речь театральных персонажей массу новых слов, чтобы приучать к таким словам публику. Но при чем же здесь искусство театра?

«Пьеса из интеллигентской жизни на украинском языке и просто интеллигенты в европейской одежде, которые заговорили бы на сцене по-украински, вызвали бы смех у зрителей, – замечал все тот же Дмитрий Антонович. – …Сама недоразвитость украинского языка препятствовала тогда интеллигентскому сюжету».

Театровед делал вывод, что «украинский театр вошел в период своего существования, который является периодом бытового театра, не из-за принуждения жестокого, бессмысленного указа, а по совокупности причин, обусловивших развитие украинского театра. В Галиции не было указа 1876 года, галицкому театру никто не ставил ограничений для развития, и галицкий театр действительно не стал бытовым, и галицкий театр не проявил таких талантов ни на поле драматургии, ни на поле актерского дела, и не сыграл в Галиции такой роли, как бытовой театр, основанный Кропивницким для Украины российской».

К этому можно добавить свидетельство Евгения Чи-каленко. Он с гордостью заявлял, что в 1880-х – первой половине 1890-х годов «развился блестяще украинский театр». Возможно ли было сие блестящее развитие в условиях «тяжкого гнета», на который не переставали жаловаться украинофилы? Вопрос явно риторический.