Александр Карасёв – Предатель (страница 7)

И заметил ещё Андрей: любила Наташа его подпаивать, незаметно так провоцировала. А как ей иначе было бедной, если посудить? Натурой Андрей, в смысле выпить, пошёл в отца – добрый становился, любвеобильный, всем всё желал подарить – кому деньги, кому любовь.

Надоела она ему – до чёртиков! Давно он выискал все её недостатки. Бёдра у Наташи были неширокие, а Андрею всегда нравились девочки с треугольничком между ног, грудь хоть и упругая, но небольшая, тип лица не восточный совсем, европейский даже, такие Севе нравятся, но он же не Сева. И не в шутку уже, хоть и по пьяне, говорил: забирай! Но тот не хотел, боялся, наверное, «объедок подобрать», тоже болван ведь.

Но поразительно, феноменально, как говорил Сева, жалко было её. Не любил совсем, а жалко, как уличную кошку подобранную, и когда пьяный был, она плакала, а он жалел её и гладил по голове, и готов был всё сделать, лишь бы не плакала, обещал любить и помещал в собственную мечту о яркой заграничной жизни. А в следующий вечер он приходил не в духе и трезвый, и она снова становилась «конченой тварью», сукой и блядью.

Через полгода случился у Андрея день рождения, Наташа испекла красивый, с помпушками и завитушками торт, наделала салатов. Пришли родители. И отец, на кухне, противно подмигивая, выпуская маслянистыми губами дым, щупал почву: не собираетесь, мол… А Андрей отмалчивался. Призадумывался он давно – затянулось, непривычно затянулось. Сначала подыскивал замену. Одна брыкнула, у другой парень оказался, а сейчас и замены не надо, отвязаться лишь бы, а перебиться – не проблема. А из комнаты смех, рассмешила маму всё-таки, и умилённо так щебечут, невестка, блин.

В другой вечер пришёл Сева с пивом и раками. Мода в тот год у них завелась – раки, а разобраться, что в них хорошего? – есть нечего, тарань куда лучше. И так по пиву хорошо ударили, что сами почти раками заползали, и Наталья первая.

– Наташ, за тебя, т-твою красоту! Дрон, тебе повезло…

– Хочш, подарю? Другу дарю, за-бирай!..

– Ха-ха-ха-ха, – и она больше всех заливается: к Севе, так к Севе, а что ж? Если надо… И видно, главное, что они больше на пару похожи. Он интеллигент, сукой называть не будет, тоже в городе живёт, она умница, сам говорит – красивая.

Но у дурня этого комплексы открылись, утром проспался не до конца, пива пить не стал и свалил. И всё потянулось как раньше, и прожили почти год. Осень, зиму, и лето уже начиналось. Стал Андрей тут неладное замечать. А именно – попытки забеременеть. И тогда уже решил – пути назад нет, сворачивать нужно весь этот бурный роман. А привык уже к Наташе, и кто знает, что было бы, если б забеременела. Так и жили бы, наверное, как все живут. Сука и сука – а ты кобель.

Когда посдавали сессии, уехала Наташа аж на три недели домой. И тут понял Андрей, что легко на самом деле жить, и хорошо одному как!.. Беда только – привык к вкусностям, да ничего, пошёл на стройку работать, подсобником, деньги были, и покупал себе то пельмени готовые, то вареники. А ухайдокивался так с кирпичами этими и раствором, что ночью никто уже не нужен, спать, завтра рано на работу.

Конечно, это её ошибка была, тут бы хваткой держать, ослабила, но и у неё силы вышли. А там ведь дом, мама, такое же хамло отец, брат младший, и самый любимый и больше всех её любящий пёс Тотошка. И зачем ей всё это нужно было вообще? Что любила она его, Андрей не верил. В городе остаться? Так ей девятнадцать только, и учиться ещё здесь два года, сама симпатичная – все заглядываются. А прилипла – не отдерёшь. Ты самый лучший – и всё тут. Да какой он лучший?.. Смешно…

Электричка подошла, и Наташа шла к нему, сияющая, загорелая, и на миг пробежала слабина: может, домой, как ни в чём не бывало? Холодно отстранил:

– Мы едем на твою бывшую квартиру.

– Что случилось, Андрей?

– Ничего не случилось, просто ты у меня больше не живешь.

И как она, прямо на перроне, потом в машине, упрашивала его, говорила, что согласна на все условия, но непреклонен был Андрей, запустился уже маховик; ещё там, на платформе, когда подходила электричка и когда он увидел её радостную, защемило; но не сейчас, сейчас он был тем жёстким извергом, которого нашёл в себе с Наташей.

Вместо Наташи хозяйка-старушка давно взяла другую девочку. И что было делать, повёз домой – не бросить же ночью на улице. Спал на кухне, и она приходила в одном белье и становилась у раскладушки на колени.

– Прости меня, Андрей. Я готова на все условия. Я всё буду делать.

За что прости?.. дура… какие условия?.. ты и так всё делаешь. Мелькнула мысль опять предательская: давно ведь уже не спал с женщиной, а тут такая готовность, и губы шепчут, и бельё красное кружевное, но нет.

Утром через газету он вызвонил ей квартиру, дал денег и сам отвёз. И на прощанье она сказала почему-то: «Учись хорошо».

***

Многое было в его жизни, но грустная эта история не забывалась. Потом, через несколько лет, когда он работал экспедитором и ездил мимо её станицы, подмывало заехать и найти. А зачем?.. Просто чтобы завезти куда-нибудь и ощутить снова это податливое тело и губы.

6. Квизин

В отеле «Woodstock», что по улице Родье в Париже (это, кто знает, недалеко от Монмартра, вниз, сорок восьмой номер), Мише Кудинову, рослому парню с правильными чертами лица и военной выправкой, не дали подушку.

Номер достался Мише очень маленький, с двухъярусной кроватью и окном в стену. Удобства на площадке, а подушки нет совсем.

Явно пользуются (гады) неготовностью русских туристов вести переговоры на иностранных языках. Но не тут-то было! У Миши в спортивной сумке на этот случай словарик припасён русско-французский, восемьдесят пятого года. Миша по нему и в школе тексты про Парижскую коммуну переводил. Короче, крепко вооружившись знанием из словаря, Миша направился по очень крутой лестнице вниз – разбираться.

Спускается по лестнице и про себя повторяет: «Квизин, квизин…» – подушка, значит, – чтоб не вылетело по дороге.

А приехал Миша в город любви не разглядывать собор Богоматери и на Тур Эфэль забираться – нафиг надо. Миша приехал сдаваться в Иностранный Легион. И готовил себя, по русской привычке, к самому худшему – то есть Африка, джунгли, кранты и насовсем, с известным исходом. Покуражиться. А в Россию обратно хрен знает. И может, это в глазах его диковатых было написано (отношение к жизни и смерти), что засуетился отельный служитель.

Сначала француз повёл Мишу зачем-то на кухню. Стал показывать, где что и как… Как плиты функционируют, где включаются. А Мише зачем это надо?

– Чё ты тулишь?.. Подушка, квизин, у?..

Француз с перепугу ещё старательнее суетится, демонстрирует кухонные приборы и даже в кастрюли полез, отчего Миша слегка начинает сатанеть.

Ещё бы не сатанеть! Мало того что этот арабоподобный лягушатник ищет подушку на кухне, так он ещё и кастрюли открывает: «Нет ли там подушки?.. Куда она запропастилась?.. На дно закатилась?..» Издевается?.. Или на самом деле дебил?..

А молодёжь в холле оживилась за бутылочками с пивом и футболом на штырях – прислушиваются. Все в майках и джинсиках – не сразу разберёшь, где пацан, где девка. В городе любви сейчас девушки не симпатичные: жуют длинные бутерброды с капустой, курят, шаркая кривыми ногами, не красятся и не причёсывают немытые волосы. Все мелкорослые какие-то. Французские парни, наоборот, посмазливей и повыше, но чахлые от излишков цивилизации и отсутствия строевой выучки.

Скоро всё разъяснилось. Примерно через полчаса. Дело в том, что французский язык Миша изучал в советской средней школе, согласно инструкции ВЦСПС – без произношения. И по наивности был уверен, что на земле коммунаров ходит именно эта форма языка. То есть он совсем о форме не задумывался, а нашёл в словаре слово «подушка». На его беду во французском языке оказалось два похожих слова, которые сразу не различишь, а по отечественным представлениям они и совсем почти одинаково читаются: coussin – подушка, cuisine – кухня. И вот последнюю – «квизин» – в школе часто повторяют, много текстов про расположение комнат, въелась она, зараза, с четвёртого класса. А такую мелочь, как подушку, кто же будет всерьёз изучать семь лет?

Поэтому метрдотель и решил, что клиент хочет ознакомиться с особенностями кухни и убедиться в качестве приготовления завтрака. Спас положение международный язык жестов. Миша начал прикладывать две сложенные руки к пока своему уху и наклонять к рукам голову, а также изображать перед французом объём необходимого предмета: «Подушка, баран! Спят на чём!.. Квизин…»

– Кусэн… орэйе?..

Оказалось ещё, что слово «coussin» (кусэн) французы давно не употребляют, а говорят более изящное «oreiller» (орэйе), не заглядывая в наш словарь восемьдесят пятого года. И вообще «coussin» – это как бы подушка вообще, а «oreiller» – это та, которая и нужна, – под голову. И не положено ни квизин, ни кусэн, ни oрэйе за сто двадцать франков в сутки. И вообще (как потом выяснилось) нет у французов подушек, а есть специальные валики.

Когда француз тоже перешёл к жестам, кое-что до Миши стало доходить. Хотя и не понятно было, как это – нет подушки? Когда толчка нету с душем и стены как для ремонта – это понятно, а чтобы подушки… Ну не уроды?!..

Европейские студенты тем временем отодвинули пиво и в футбол приостановили монеты вкладывать – хохочут – нашли развлечение. Уже Мише слышится через их тарабарщину и хохот: «Рюс… рюс…» Это, значит, над ним смеются, над русским, выродки…