Александр Капков – На излом клинка. Книга третья (страница 4)

– Поднимайся, – сказал мне поляк, отводя клинок.

Человек – существо противоречивое. Минуту назад я задыхался, оставался без сил, и мне было наплевать на смерть, казалось, что мне уже все равно. Стоило же получить этот минутный отдых, как я страстно захотел жить и бороться за жизнь. Я поднялся на ноги и поймал на себе тяжелый взгляд поляка. Что же еще хочет от меня шляхтич, продолжения боя или мольбы о пощаде?

– Ты – хороший фехтовальщик, француз, но тебе не тягаться с лучшей саблей Львова.

Ну, с подобным утверждением можно еще поспорить, будь я посвежее перед поединком, неизвестно чья бы взяла. Такие мысли пронеслись у меня в голове, но вслух я ничего не сказал, только пожал плечами.

– Что молчишь? – спросил поляк, похоже, давать мне второй шанс он не собирался.

– Заканчивай, – сказал я как можно тверже и, все-таки, опустил голову.

Неожиданно вскинулись и заржали кони. Все повернули головы, тут же загремел выстрел, и поляк с занесенной саблей свалился к моим ногам, а со стороны дороги показались всадники, их было много. Казаки засуетились, кто-то побежал к развалинам, кто-то пытался сопротивляться. Я, как только раздался первый выстрел, бросился на снег рядом с мертвым поляком, не хотелось, чтобы меня зацепили свои.

Схватка завершилась быстро, карабинеры, а это оказались они, не церемонились с казаками, положив почти всех, кого пулей, кого саблей. Когда все завершилось, я попытался встать, но ноги меня не держали, в горячке я забыл про рану на голове, крови из меня вытекло предостаточно.

– Ваше благородие, как ты? – спросил кто-то из карабинеров, и заботливые руки помогли мне подняться. Меня усадили на бревно, рану промыли водкой и перевязали. Пожилой вахмистр подал мне фляжку, и я сделал несколько глотков, обжегших мне горло, зато я почувствовал себя лучше.

– Откуда вы, братцы? – спросил я солдат.

– Из Санкт-Петербургского полка, – отвечали мне.

Я вспомнил, что слышал об этом полке в штабе корпуса. Он был направлен охранять Ново-Московскую дорогу от нападений бунтовщиков на армейские обозы с военными припасами, амуницией и провиантом. Мне здорово повезло, что один из разъездов увидел казачий костер и вызволил меня из плена. Мимо меня протащили богатыря Северьяна с веревкой на шее! Молодцы! Помнили о «языке». Живым остался и есаул. Он лежал на снегу без сознания, и под ним расплывалось кровавое пятно. Я указал на него вахмистру и сказал:

– Это их командир. Надо бы его тоже взять с собой. Знать должен немало.

Меня послушались, и, замотав рану, забросили есаула кулем на седло. Я подошел к нему и снял с пальца свой перстень.

Один из карабинеров, обыскав казаков, вернул мне часы. Даже деньги нашлись. И я отвалил солдатам три рубля, выпить за мое здоровье.

Немного позже, когда почищенный, в полном обмундировании с саблей и ташкой, садился в седло своего Алезана, ко мне подъехал давешний вахмистр.

– Ваше благородие, господин полковник просит к нему на два слова.

Колонна карабинеров растянулась по дороге, всадники ехали по три в ряд, в неверном свете факелов на снегу отражались длинные уродливые тени. Командир полка находился на уже известном мне холме в окружении офицеров и ординарцев. Он сидел на чудесном вороном коне, несомненно, чистокровном и стоящим немалых денег. Даже в седле было видно, что всадник высок ростом, и составляет с конем одно целое. Хотя, голова моя немилосердно болела, я не мог позволить себе ударить лицом в грязь, и рысью поднялся на холм, следя за собственной посадкой. Полковник показался мне возрастом немного постарше. У него были суровые черты лица, твердо очерченный рот, карие с прищуром глаза. Остановив Алезана, я вытянулся и, отдав честь, отрапортовал:

– Господин полковник, разрешите представиться! Ротмистр Изломин. Ольшанский гусарский полк. Следовал по поручению подполковника Коробьева в штаб корпуса. Нарвался на казачий отряд и был взят в плен. Благодарю за спасение!

– Вольно, ротмистр, давай без чинов, – у полковника оказался низкий глуховатый голос. – Да ты никак ранен?

– Саблей зацепило немного. Но ехать смогу.

– Славно! Значит, задерживать нас не будешь. Спешу я. Сам видишь, до ночи идем, приказ. Поедешь с нами, корпус я не миную, командир ваш – давний мой знакомец. Да, донесение то не потерял?

– Нет, оно в сапоге. Казаки больше ценности искали.

– Ну, что же, тогда вперед. Держись рядом.

Я козырнул и занял место за ординарцами. Усталость и боль навалились на меня сразу, заставив стиснуть зубы. Вахмистр, ехавший слева, снова протянул фляжку:

– Выпейте, ваше благородие, авось, полегчает, в таком разе, как у вас – первое дело водочки хлебнуть.

Я задержал дыхание и влил в рот несколько капель водки, едва не поперхнувшись, но туман перед глазами рассеялся.

–Спасибо, друг, – поблагодарил я, передавая фляжку обратно. Прозвучала команда: «Рысью». Полк спешил.

Глава третья. Моя история

Я приехал в Россию в начале осени 1768 года. Тогда, помнится, меня поразили больше всего даже не огромные просторы, но буйство осенних красок и неожиданная теплая погода. Как я узнал, позже, такое время русские называют «бабьим летом». Да здесь ничем не хуже Франции, восхищался я. Тепло, солнечно, дороги хорошие. Право про Россию складывают небылицы. Даже крестьянские дома мало чем отличались от домов крестьян где-нибудь в Провансе. А надо сказать, что дорога в Петербург шла по землям Прибалтики. Именно мызы латышей и эстонцев я первоначально принял за русские, что было большой ошибкой. И гораздо позже я понял, что ничего общего с французской русская деревня не имеет.

Сам Санкт-Петербург показался мне огромным и красивым городом, хотя с Парижем я бы его сравнивать не стал. В лучшую сторону он отличался чистотой, мусор и нечистоты здесь вывозили по ночам. Меня приятно поразило то, что везде была слышна французская речь. В дворянском обществе знание моего родного языка, оказывается, было хорошим тоном.

Не буду описывать в подробностях перипетии моих похождений в русской столице, скажу только, чиновники везде одинаковы, мимо себя ничего не пропустят. Несмотря на ходатайство важных лиц по моему делу, военная коллегия решала мою судьбу столь неторопливо, что у меня уже заканчивалось терпение. А вот в обществе я имел успех. Принимали меня во многих достойных домах, приглашали на балы и приемы, расточали улыбки, за которыми, впрочем, скрывалось либо желание получить от меня какую-нибудь выгоду, либо вежливое равнодушие. Посланник Лозинский дал мне рекомендательные письма. Одно из них предназначалось вице-канцлеру князю Голицыну. Я испросил его аудиенции и получил ее в скорости. Но, как я потом узнал, князь не пользовался влиянием при дворе. Он лишь повторил то, что мне и раньше было известно. Дескать о моем деле доложено государыне, и следует подождать ее решения. А вот граф Никита Иванович Панин, который и вершил все дипломатические дела, да и при дворе был не последний человек, послал мне приглашение сам. Я имел с ним двухчасовую беседу, главным образом, касающуюся Франции. Уж не знаю, что написал ему посланник относительно моей особы. Вероятно, не поскупился на похвалы и приукрасил мои способности. Только вышло мне это боком. Мне пришлось лавировать и хитрить, чтобы не выдать случайно своего участия в слежке за русским посольством. На общие политические темы я говорил с большим желанием. Позадавав множество вопросов и буквально «выпытав» обстоятельные ответы, Панин ласково со мной простился. Даже сказал, что увидел во мне человека полезного его отечеству. А вскоре мне было передано предложение посетить коллегию иностранных дел на предмет определения на службу. Нет, служить в штатском ведомстве, да еще по иностранным делам я не хотел. Понимал, что рано или поздно столкнусь со своей бывшей службой. И шпионской работы с меня хватит. Я попусту не явился, и вот с этого-то времени застопорилось рассмотрение моего дела в военной коллегии. У меня в голове не укладывалось, как же можно так поступать. Почти силой тащить меня в свое ведомство. А мне идти в дипломатию, как жениться на нелюбимой, хуже смерти.

Готов я был дать взятку чиновникам, как тут говорили, «барашка в бумажке», да знающие люди отсоветовали. Объяснили, что без высочайшего соизволения все будет без толку. В общем, сидел я в Петербурге второй месяц, деньги текли как вода, а между тем продолжал оставаться соискателем офицерского чина. И погода показала свой настоящий грозный лик. Зарядили моросить дожди, задули холодющие ветры, стало холодно, сыро, грязно и неуютно.

Поразительно, как много оказалось в российской столице моих соотечественников. Одни являлись в гостиницу, где я нашел себе пристанище, засвидетельствовать свое почтение. Другие стремились занять денег, третьи желали организовать выгоднейшее предприятие за мой, естественно, счет. Ну, а были и такие, что устраивали за мной форменную слежку и пытались выведать кто я и почему здесь явно не с хорошей целью. Я хандрил, мои новые знакомые, знай, тянули с меня деньги, понуждая устраивать обеды и пирушки на всю компанию. Уж не знаю, чем могло все закончиться.

Выручил меня князь Петр Михайлович Голицын, командовавший тогда Ольшанским гусарским полком. Имея к нему письмо, я долго откладывал свой визит, не желая быть навязчивым, но судьба сама столкнула нас в коридорах коллегии. А произошло это так. Я ожидал в приемной своей очереди и прохаживался по проходу между стульями. Задумавшись, я поздно заметил князя и с ним столкнулся. Все произошло по русской пословице, что встречают по одежке. Я был одет в костюм серого бархата, пошитого по парижской моде, в модном же парике и благоухал духами, что не стыдно показаться на глаза самой императрице. Князь просто не мог не обратить внимание на столь изысканного кавалера. Я извинился на родном языке, князь – в свою очередь и после назвался. Вежливость требовала и мне ответить тем же. Я похвалил его произношение, мы разговорились, и он вспомнил, ему обо мне писал приватно Лозинский. Спросил, как продвигается мое дело. Я отвечал, что оно не двигается вовсе. Голицын предложил продолжить разговор у него дома и, взяв мое согласие, откланялся. Во время моего визита к нему князь Петр сказал, что дело мое может решаться долго, хотя бы и год. Государыня Лозинского ценит, и давно бы дала моей просьбе ход, да граф Панин отчего-то против. А ее величество не станет Никите Ивановичу перечить. Но и затем, получив производство, придется еще ждать назначения.