Александр Капитонов – Кататимно-имагинативная терапия. Работа со страхом (Части 1 и 2) (страница 10)

Эти две угрозы закрепились в нервной системе в виде мощных социальных эмоций: страх отвержения и изгнания, с одной стороны, и настороженность по отношению к незнакомцам, с другой. В современном мире эти древние программы определяют огромное количество наших реакций: страх публичных выступлений часто связан не с самим фактом выступления, а с угрозой отвержения со стороны аудитории, которая бессознательно воспринимается как стая, готовая изгнать того, кто скажет что-то не то. Тревога в новой компании, страх перед начальником (который бессознательно воспринимается как вождь племени, обладающий властью изгнать), боязнь социального неодобрения – всё это проявления древних программ, сформированных в условиях, где отделение от стаи означало смерть.

Стихии – огонь, вода, землетрясения, бури, наводнения – представляли собой ещё одну категорию угроз, перед которыми первобытный человек был практически беспомощен. В отличие от хищников или враждебных соседей, против стихии невозможно было защититься ни бегством, ни нападением; оставалось только замирать и надеяться на милость сил природы. Эта беспомощность перед лицом стихий закрепилась в психике в виде глубоких, архаических страхов, которые часто не имеют конкретного объекта и носят характер ужаса перед чем-то неконтролируемым и всепоглощающим.

В современном мире эти страхи проявляются в таких фобиях, как гидрофобия (страх воды), астрафобия (страх грозы), а также в более общих формах тревоги, связанных с катастрофами, стихийными бедствиями или просто с потерей контроля над ситуацией. Интересно, что инфляция, экономический кризис или техногенная катастрофа могут активировать те же самые древние программы реагирования на стихийные угрозы, поскольку для бессознательного они представляют собой ту же непредсказуемую, неконтролируемую силу, против которой бессильны любые усилия отдельного человека.

Современная жизнь, при всей её внешней безопасности, не освобождает нас от действия этих древних программ; более того, она создаёт бесчисленное множество ситуаций, в которых эти программы активируются на стимулы, не имеющие никакого отношения к реальным угрозам выживания.

Начальник, повышающий голос на подчинённого, бессознательно воспринимается не как менеджер среднего звена, а как вождь племени, от гнева которого зависит жизнь и благополучие.

Публичное выступление, даже перед доброжелательной аудиторией, активирует страх отделения от стаи, заставляя сердце биться быстрее, а голос дрожать – как будто от того, как пройдёт выступление, зависит не карьерный рост, а физическое выживание.

Инфляция, обесценивающая сбережения, воспринимается не как экономический процесс, а как стихийное бедствие, перед которым человек чувствует себя таким же беспомощным, как первобытный охотник перед наводнением.

Эти метафоры не являются просто литературными оборотами; они отражают реальную работу нервной системы, которая не различает биологическую угрозу и угрозу социальную или экономическую, реагируя на них одними и теми же древними механизмами.

Понимание того, что многие современные страхи являются активацией древних программ на новые стимулы, позволяет по-новому взглянуть на феномен фобий. Фобия, с этой точки зрения, представляет собой не просто «ошибочное» срабатывание системы страха, а гипертрофированное, избыточное срабатывание той самой программы, которая когда-то была необходима для выживания.

Паук, вызывающий панический ужас, не является реальной угрозой для современного городского жителя, но для нервной системы, формировавшейся в мире, где ядовитые пауки действительно представляли смертельную опасность, этот стимул остаётся приоритетным для активации реакции страха.

Лифт, вызывающий клаустрофобию, не является ловушкой, из которой нельзя выбраться, но для мозга, запрограммированного избегать ситуаций с ограниченными путями отступления, закрытое пространство продолжает сигнализировать о смертельной угрозе.

Фобия, таким образом, является не патологией в строгом смысле слова, а гиперфункцией эволюционно закреплённого механизма, который в определённых условиях (генетическая предрасположенность, ранний травматический опыт, хронический стресс) выходит из-под контроля корковой регуляции и начинает действовать автономно, с силой, несоразмерной реальной опасности.

Важно отметить, что филогенетическая закреплённость определённых страхов не означает, что все люди рождаются с готовыми фобиями. Врождённой является не сама фобия, а предрасположенность к быстрому формированию условно-рефлекторной связи страха с определёнными категориями стимулов.

Такое явление, получившее в эволюционной психологии название «подготовленное научение», означает, что человеку достаточно одного негативного опыта (или даже наблюдения за испуганной реакцией другого) с объектом из категории эволюционно значимых угроз, чтобы сформировать устойчивую фобию, в то время как для формирования страха перед объектами, не входящими в эту категорию (например, перед автомобилями или розетками), требуется значительно более интенсивный или многократный травматический опыт. Именно поэтому фобии змей, пауков, высоты и замкнутого пространства встречаются в десятки раз чаще, чем, скажем, фобии обуви или канцелярских принадлежностей, хотя объективно последние могут представлять не меньшую опасность.

Социальные страхи – страх публичных выступлений, страх отвержения, страх перед авторитетными фигурами – также имеют глубокие эволюционные корни, связанные с жизнью в группе. Для первобытного человека изгнание из племени было равносильно смертному приговору, и поэтому нервная система выработала чрезвычайную чувствительность к любым сигналам, указывающим на возможное отвержение или потерю статуса в группе.

Эта чувствительность, будучи адаптивной в условиях малых групп охотников-собирателей, в современном мире превращается в источник социальной тревоги, которая может достигать клинических масштабов. Современный офис, с его сложной иерархией, неформальными альянсами и постоянной оценкой, активирует те же самые механизмы, что и первобытное племя, заставляя человека переживать страх отвержения с интенсивностью, которая была бы оправдана лишь в ситуации реальной угрозы изгнания из группы, от которой зависит физическое выживание.

Связь между первобытными угрозами и современными фобиями не является прямой и однозначной; она опосредована сложными процессами символизации и проекции, которые изучает глубинная психология. Фобический объект часто выступает в роли символического репрезентанта более глубоких, вытесненных содержаний, которые не могут быть выражены напрямую.

Так, страх змей может быть не только активацией филогенетической программы, но и проекцией вытесненной сексуальности или витальности;

страх высоты – символическим выражением страха успеха или потери контроля;

страх замкнутого пространства – отражением пренатального опыта родовой травмы.

В кататимно-имагинативной терапии мы работаем с этими образами на всех уровнях – от филогенетического до личностно-биографического, – и задача терапевта заключается в том, чтобы помочь клиенту распознать, какой именно уровень активирован в данный момент и какой способ работы будет наиболее адекватным.

Понимание первобытных корней страха имеет важное значение для терапевтической позиции: оно помогает избежать двух крайностей – как патологизации нормальных защитных механизмов, так и редукции сложных психических феноменов к простым биологическим объяснениям.

С одной стороны, мы не должны рассматривать страх как нечто, что нужно устранить любой ценой; мы должны уважать его эволюционную мудрость и его роль в сохранении жизни.

С другой стороны, мы не можем сводить фобию или тревожное расстройство исключительно к «ошибочному срабатыванию древних программ», игнорируя уникальную личную историю клиента, его ранние травмы, его семейную динамику и его индивидуальный способ отношения к собственным страхам.

Структурный подход кататимно-имагинативной терапии позволяет удерживать эту сложность, работая одновременно на уровне филогенетической памяти (через образы, имеющие архетипическую природу), на уровне личной истории (через заряженные паттерны Тени) и на уровне актуального функционирования Эго (через укрепление способности к совладанию).

В терапевтической практике знание о первобытных корнях страха помогает также правильно интерпретировать те образы, которые возникают у клиента в процессе работы. Образы хищников, чудовищ, стихийных бедствий, темноты, бездны – это не просто случайные фантазии, а проявления глубинных, филогенетически закреплённых структур психики, которые Юнг называл архетипами. Работа с этими образами требует от терапевта не только знания техники, но и способности удерживать символическое измерение, не сводя его к личностно-биографическому содержанию, но и не уходя в чисто архетипическую интерпретацию, игнорирующую уникальность клиента. Каждый образ, возникающий в работе, одновременно несёт в себе и филогенетическое, и личностное, и актуальное содержание, и задача терапевта – помочь клиенту установить с этим образом такие отношения, в которых все эти уровни могут быть признаны и интегрированы.