Александр Калион – Невыдуманная история (страница 1)

Невыдуманная история

4 ноября 1983 года, пятница

«Леопольд! Выходи, подлый трус! Давай поиграем! Бумажку, вот, привяжу тебе на ниточку».

Но нет у нас кота, и собаки тоже нет.

Весь этот длинный вечер валяюсь на подушках, все подрываюсь что-нибудь замутить, но торможу – лениво мне даже шевельнуться, главное – нафига?

За окном ноябрь в самом хреновом его исполнении, – темень, ветер, лужи, грязь. По телеку крутят бодрые рапорты победителей соревнований к годовщине Октября. Мамуля уже которую неделю на курсах повышения, – где-то в Ярославле, что ли? Сеструха по Москве рассекает – «лимита» она, ткачиха, посменно пашет на фабрике, а в остальное время ищет приключения на свою провинциальную задницу.

Все чем-то заняты. Все при делах.

Стопудово, думаю, сейчас Серега Афонин сборник пишет для дискотеки, – сидит на полу в семейных трусах, обставившись двумя «Юпитерами», обложившись катушками «Свема 525». Дочь его, трехлетняя Нелли, ползает рядом или висит на шее, и Серега отчаянно кричит, когда она ручонками цепляет магнитную ленту: «Я тебя в туалете сейчас запру! Хочешь в туалет?» – «Нааадь, возьми Нельку, – замотала». – Это он жене, которая на кухне гремит кастрюлями.

К бабке не ходи, – Черноусов расклячился на диване, роман читает; увлекшись, представляет себя героем-любовником, какой он умный да удачливый. Курит одну за одной, подскакивает на особо впечатлившем эпизоде, возбужденно кружит по комнате, качает головой, лыбится и причитает: «Йех! Йех ты!» Брыкается на диван, снова закуривает и снова улетает в мир грез, мечтаний, дорогих шмоток, красивых и богатых женщин. И он такой среди них – веселый молодой балбес, щедрый везунчик по жизни.

Взял гитару, пробежался по этюдам Каркасси. Отложил гитару, – не играется, – и чего вставал?

Сунул в магнитолу пластинку ироничного Бинга Кросби. Шипит игла, льются медовые голоса сестричек Эндрюс; Вик Шон на четырех тактах выдает мегатонну грудной эротики, изысканно-небрежный Бинг акцентирует:

«Сенд ми офф форева

Бат ай эск ю плииз

Доунт фэнс ми ин».

Люблю я романтический джаз середины века. Вот думаю: люди тогда жили в соответствии с этими гармониями, мыслили ими буднично, или лишь сладко грезили типа Черноуса?

Наденьке, что ли, позвонить? И пригласить погулять, как раньше? Вдруг у нее снова «торкнет»? Погодка-то как соответствует!

9 вечера уже, – дохлый номер, не сподобится, не пойдет. Отчитает за поздний звонок, если вообще говорить станет.

Хотя… Сейчас тоже дома одна, – мама-проводница пару дней назад в рейс ушла. «Тыдык-тыдык», – еще неделю ложки в подстаканниках будут греметь на стыках рельс.

А Наденька сидит, скучает у окошка, ждет, когда прискачет ей принц на белом коне и увезет далеко-далеко… Воображение нарисовало Черноуса на рыжем мерине, в масть наезднику. Тьфу, гадость какая, сивой кобылы бред!

Так звонить или не звонить?

Наденька

Знакомая девушка на глубокой конспирации. Кто-то видел, кто-то слышал, что молоденькая совсем, что встречаюсь с ней явочным способом, гуляю партизанскими тропами, и друзья-товарищи неспроста подозревали в намерении втихаря жениться. Посчитали бы подлым предательством сложившихся холостяцких устоев.

Давно уже это было, года три назад, – спустилась она с подругой в фотоклуб, в подвал «Энергетика». Наверху гремела дискотека, вечер поздний, я занимался шабашкой – творческим промыслом ради хлеба с маслом.

Попросились пересидеть, переждать, пока «эти хулиганы» не разойдутся по домам. Девчушки молоденькие совсем, – мне ни к чему, мне вообще «до лампочки» на таких. «По рисованию в школе что было?» – спрашиваю. – «Пятерка». – «Ну, тогда садитесь за этот стол, берите кисточки, макайте в тушь, разбавляйте водой. И, – видите белые точечки от пылинок-ворсинок на фотографии? Аккуратненько заполняйте их тушью, чтоб бяки замазать, – андестенд?» Свет им поставил хороший и ушел в другую комнату полоскаться с химией.

Дел было много, задержался за полночь, когда дискотека уже закончилась. Проводил девчонок, – тем более по пути, – просто так, для продышаться. – «Можно, мы еще придем?» – «Да не вопрос, велкам».

Так оно и продолжалось. Подруге быстро наскучило, а Наденька слегка запала на ретушь, – говорила, – интересней, чем вышивать крестиком.

Атмосфера наших катакомб своеобразна и притягательна: вентиляция постоянно гудит в трубах, гоняя прохладный воздух; днем доносится звук из кинозала, и можно представлять, что происходит на экране, – это если за стенкой нет занятий детского духового оркестра у Николай Сергеича, – тогда кранты работе, – снимайся и вали в кинозал индийский фильм досматривать. Еще два раза в неделю репетирует ВИА «Конгрес», разучивая пугачевский шлягер, и Альфред Очеретнер в паузах орет на музыкантов, выдалбливая ноты на клавишах рояля.

В выходные по вечерам – глухой ритмичный грохот с потолка, – это дискотека. Володя Ешков крутит забугорное новье: «Хэндз ап, бэйби, хэндз ап…» – толпа наверху хлопает в ладоши и отчаянно скачет, осыпая штукатурку с перекрытий.

Хорошая у нас аура в подвале, – творческая, притягательная: к Боре Смирнову, к примеру, на занятия фотокружка целый выводок ребятишек набивался. Красный фонарь их манил, хе-хе? Может, фотограммы сухих листочков из гербария жутко волновали?

Телефонами мы с Наденькой давно обменялись, иногда созванивались, чтоб время согласовать: ключи от подвала без меня ей никто не даст.

Прошла пара лет, Наденька закончила «культпросвет» по классу домры, повзрослела, зарумянилась: из худенькой девочки выросла высокой и статной красавицей, – хоть сарафан с кокошником ей надевай и в танец «Березка» записывай.

К тому времени ретушь потеряла всякую актуальность, но она иногда заглядывала в фотоклуб, по привычке ли, или магия подвала продолжала действовать, а я понемногу прозревал и ловил на себя мысли, что разница в возрасте в несколько лет – вообще-то фигня, и, если мыслить абстрактно, то неплохой альянс мог бы нарисоваться.

Но это – если чисто умозрительно, чисто теоретически рассуждать: я же ей ныне что-то вроде старшего товарища, комсорга, вожатого. Этакий Павка Корчагин, который выслушает, поймет, посоветует, не проболтается, – с которым можно хоть в разведку идти. Провожаю до подъезда, – я абсолютно корректен, дружески прощаюсь за ручку и не лезу со слюнями.

Прошлым летом что-то щелкнуло в Наденьке.

Хотя по-прежнему обращалась только на «вы», сначала вдруг попросила встретить ее в Селихове, где она играла в народном оркестре. «Зачем? – удивился. – Автобус же ходит рейсовый». Но встретил, – так и быть, – и мы за вечер отмахали пешком до Конакова все восемь километров.

Дорога проходит мимо кладбища, зачем-то ей потребовалось туда заглянуть. Я на всякий случай остался ждать на обочине, – мало ли, – глаз-то у нее карий! Постояла она задумчиво у крайней оградки и вернулась на дорогу.

Камеру с собой брал, не преминул щелкнуть Наденьку в белом платье на Селиховском погосте.

Потом Наденька пожаловалась, что наш речной «Трамвайчик», катер М-272, ходит вверх по Волге лишь по утрам, ей же после обеда в Юренево никак не добраться, а надо срочно навестить бабушку с козами. Намек понял, и, естественно, предложил прокатиться в деревню на своем катере.

Денек в августе выдался солнечным и ветреным, с приличным волнением. Час туда, – бабушке меня не пожелали показать, а приказали ждать на берегу, – час обратно.

В тот раз такой одухотворенной и счастливой я ее впервые видел. Встает во весь рост на полном ходу, ловит ветер лицом, подлетает над пайолом на крупной волне, смеется безмятежно, машет газовым платочком встречным лодкам-катерам. Я рулю, офигеваю, свободной рукой придерживаю ее то за талию, то за ноги, чтоб не брякнулась тут среди сидений, – сам посмеиваюсь, – тактильное привыкание никто не отменял, ха-ха. Крепенькая такая, тугая, ядреная, не худенькая отнюдь: породистая кобылка, короче, – совсем не трепетная лань.

Вот так, потакая ее капризам и посмеиваясь, я наблюдал за развитием наших платонических отношений, и дедуктивно-индуктивный анализ приводил меня к некоторым умозаключениям.

Росла Наденька без отца со всеми, как говорится, вытекающими. Вдоволь нахлебавшись тягостей по жизни, мама наметила ей другую, более счастливую судьбу и, будучи весьма строгих нравов, сумела воспитать умную, целеустремленную девочку. Учитывая тот факт, какой статной красавицей выросла у нее дочь, исходя из собственного негативного опыта, заботливая мамочка не забыла привить ей скептическое, недоверчивое отношение к мужскому полу.

Еще присовокупляем такой нюанс: работая проводницей на международных маршрутах, она ежедневно видела простую, незамысловатую жизнь обычных советских пассажиров, разъезжающих по Европам в загранкомандировки и возвращающихся назад с нехитрым скарбом в виде шмоток, аппаратуры, жвачек, ковров и хрусталя.

Мамино воображение рисовало фантазии на тему путешествия Наденьки с будущим зятем в спальном вагоне где-то на маршруте Москва-Париж, и счастливая мама-проводница утром бы им чай в купе носила.

И кем, собственно, являюсь я в жизнеутверждающем тандеме «мама-дочка»? Вот-вот. «Запасной вариант», – это если благосклонно обсуждать кандидатуру «инструктора горкома» с видами на перспективу. Они пока не в курсе, что я ушел оттуда намедни; вот как узнают о «мастере газовой службы» – тогда будет бесповоротный «от ворот поворот», – опять же, если в мягком, щадящем варианте озвучивать.