Александр Изотов – Ключ Руна (страница 46)

— Да не пугайся ты, ещё не всё потеряно, — Денис бахнул меня по плечу, — Были в истории полукровки, которые достигали вершин. При этом в начале их тоже безъярями объявляли. А, Лука?

Тот пожал плечами, а я хмыкнул:

— Правда, что ли?

— Ну-у-у… Легенды есть точно.

— Ну а брёвна-то при чём? — обречённо спросил я, — Для чего таскаем?

— Так наверное, это чтоб ты до конца свои силы израсходовал, — Денис потёр подбородок, — У нас в Вологде мы махали железными прутами… это толстые кузнечные заготовки такие, тяжеленные! До посинения махали, помню… И один раз нас не отправили спать, а оставили на всю ночь с этими сраными железяками. Как вспомню, так вздрогну!

— Ну и?

— Ну, так когда ты падаешь от бессилия… от настоящего бессилия… Вот тогда-то и чувствуешь, как он клюёт.

— Кто?

— Ну, источник, ядро твоё. Кап-кап-кап так тебе силу — и ты снова встаёшь, как огурчик, и начинаешь махать. Но зато чувствуешь его, как… ну-у-у… как вот мастер Ухояр сказал. Как новую мышцу, которую доселе не… эээ… — в этот момент Дениса толкнул Лукьян, и он, замолчав, обернулся.

Оказалось, что давно повисла тишина и нашу болтовню увлечённо слушает вся честная братия. Даже Орчеслав Добрынич и мастер Ухояр.

— Складно брешешь, человече, — довольно кивнул Добрынич, с нетерпением потирая клюку.

— Да, так и есть, огрызки, — поддакнул Ухояр, — Для того их и таскаете.

— А сами мы можем остаться на ночь? — нагло спросил я, косясь на брёвна. Кажется, теперь до меня дошло.

Старый орк поморщился. Ухояр улыбнулся:

— Ни разу не помню, чтобы отроки сами об этом просили…

— Да, на моей памяти такого и не было.

— Эх, а воевода ведь ворчать будет. Он так любит на их лица смотреть, когда огрызки понимают, что их забыли на дворе… — захихикал Ухояр.

— Воеводы нет, — Орчеслав цыкнул, — Почему б и не попробовать?

Мы уже начали вставать.

— Куда? — Добрынич аж подскочил.

— Что? — спросили мы хором.

— А за болтовню клюкой⁈

Теперь я бежал по утоптанной дорожке, отмеряя шаг за шагом, с определённой целью. Конечно, синяки от побоев ныли, но это было ничто по сравнению с тем, как горели мои лёгкие.

Усталость имеет несколько этапов. Когда тебе самому кажется — «ну всё, поигрались, хватит» — это в человеке говорит мозг, привыкший, что энергию надо экономить.

Потом, когда оказалось, что хозяин тела и не спешит прекращать, подключаются другие ресурсы. Организм думает — ну, раз так надо, значит, придётся поднажать.

Этого пинка надолго не хватает, и вскоре даже организм начинает заявлять — всё, я устал. Смотри, чувствуешь бессилие? Ещё чуть-чуть, и упадёшь… Вот сейчас. Вот-вот!

Но ты не падаешь. Шаг, ещё шаг, и ещё… Шатаешься, пот заливает глаза. Но не падаешь.

Потом начинают гореть лёгкие — мышцы, выйдя на запредельный режим, сжигают кислород в таких дозах, которые лёгкие закачивать совсем не привыкли.

И они сообщают — хватит! Мы больше не можем! Иначе нам придётся где-то забрать, чтобы мышцам отдать…

И они забирают. Насыщенная кровь отливает от охреневающего мозга, чтобы устремиться к ногам. Ко всем мышцам, которые в этот момент пашут на то, чтобы хозяин тела добился своей странной цели.

А какая у меня была цель? Просто бежать.

Это ещё называют вторым дыханием. Из-за недостатка кислорода в мозге мысли путаются, перестаёшь спорить сам с собой, и наступает полная апатия. Отстранённо смотришь на ноги, размеренно переставляя их и уже даже не считая ни шаги, ни даже круги по площадке.

Существуют только ноги и дорожка…

Если в этот момент остановиться, можно мгновенно заснуть. Недоумевающее тело тут же начнёт процесс восстановления мышц, да ещё и будет в панике добавлять им сил и объёма. Ну надо же, хозяин с ума сошёл, до чего организм доводит! Значит, надо сделать так, чтобы в следующий раз он достиг такого же результата, не переходя за грань.

Но если не остановиться… Если двигаться дальше, уже не жалея тело, то вот тогда начинается выжигание ресурса до конца. И оно, кстати, может длиться на удивление долго.

Мне уже удалось достичь этого этапа. На мир опустилась ночь, которая поддувала сквозняком в уже высохшую спину, хоть чуть-чуть охлаждая меня. Во рту пересохло, и горло горело лютой жаждой — судя по квашне под ногами, это всё был наш пот, который мы весь вылили ещё вечером.

Я обходил упавших и дремлющих прямо на дорожке отроков. Некоторые дрыхли, просто обняв свои ненавистные брёвна. Денис спал на траве у частокола, а Лукьян сидел рядом, посасывая травинку и глядя на меня. Они тоже таскали брёвна, но им не было смысла переходить грань.

Оказалось, чтобы её перейти, тоже нужна воля. И многие упали, сдавшись, и не было за спиной грозного отрезвляющего окрика воеводы… Да-а-а, это ему не понравится.

Но я бежал… Точнее, уже шёл. Шёл в гордом одиночестве по дорожке, обходя уродливые конструкции деревянных тренажёров и препятствий. Глаза горели от высохшей соли, губы потрескались, но мои ноги продолжали шлёпать.

Меня повело в сторону, когда я обходил дрыхнущего отрока и задел какого-то брёвенного козла. Вот же козёл!

Упав на колено, я упёрся ладонью в грязь, едва не съехал, но устоял… Стоять, слабак! Стоять, кому я сказал!

Вторая рука едва удерживала бревно, которое корой, словно зубами, вгрызалось мне в шею. Оно уже давно перетёрло ворот, и я чувствовал кровавую мокроту на коже, когда оно проскользнуло и попыталось свалиться.

Я вдруг понял, что уже не поднимусь на ноги. Гадство! Ну и где это кап-кап-кап⁈ Где, на хрен, мой лёгкий и изящный эльфийский источник⁈ Я даже в прошлой жизни так себя не истязал никогда!

Ухватился второй рукой за бревно, стал часто дышать, готовясь к рывку, и…

— А-А-А! — я заорал, словно восставал из мёртвых.

Вздрогнули спящие на скамейке у частокола Орчеслав и Ухояр. Протирая глаза, они с удивлением уставились на дружинный двор, который выглядел, как после побоища, если бы не храп. Будто тут была великая битва сонными дубинами.

Мои колени тряслись, словно ива на ветру, и чтобы подняться, мне понадобилась, кажется, минута. Долгая, наполненная мучительным стоном, минута.

— Мышцы орочьи, это да, — чмокнув губами, сказал Орчеслав.

— А упрямство эльфийское, — ответил Ухояр.

— Вредность, ты хотел сказать?

— Хе-хе-хе…

Я всё же поднялся. Сделал шаг, другой… И вдруг в груди и вправду что-то клюнуло, прямо в солнечное сплетение. И очумелая волна бодрости по телу, будто мне адреналин вкололи!

— Во как, — донеслось от Орчеслава, — И это на второй неделе?

Растерявшись от прилива сил, я споткнулся о чью-то храпящую тушу, нога заехала за ногу, за что-то зацепилась… Да так я и полетел вперёд лицом, плашмя всем телом. Тут бы подставить руки, да хотя б колени согнуть! Но бревно ж моё, брёвнышко родимое, мы с тобой через столькое прошли… Стольких перешагнули и обошли! Как тебя отпущу?

Эту секунду я потратил, чтобы постараться удержать неведомое ощущение в груди. Но тут моё лицо встретилось со склизкой и неожиданно твёрдой грязью, а бревно всем своим весом пригладило меня по темечку, ласково шепнув: «Спи!»…

Глава 18

Всему свое время

Когда просыпаешься после удара по голове, это не самое приятное чувство. И всё же орочья кровь имела чудесные свойства — проснулся я в гораздо лучшей форме, чем ожидал.

Так что первой моей эмоцией, когда я открыл глаза и — о, чудо! — мгновенно всё вспомнил, было удивление. Голова трещит не так сильно, как должна бы, и я сразу сел, ошарашенно уставившись в одну точку перед собой.

Вторым моим чувством было возмущение. Потому что проснулся всё там же, в дружинном дворе, только опустевшем. Никого, и все брёвна аккуратно сложены рядом.

Ладно я хоть не валялся в пыли на дорожке. Кто-то сердобольный оттащил меня, вот только совсем недалеко — на травку у частокола. Но от грязи не отмыли, не раздели, спать не уложили… Кому тут пожаловаться?

Со вздохом я глянул на свои ладони — все в кровавых мозолях и ссадинах. Потом осторожно пощупал затылок… Шишандрий-то какой! Тут же, едва двинулся, заныла измученная вчера шея, протёртая до кровавых нарывов, а теперь покрытая россыпью корочек.

А ведь вчера с меня столько потов сошло, что я впервые с утра не чувствовал естественных позывов в уборную. Вот только жажда… Пи-и-и-ить!

Я едва не дёрнулся, словно зомби, но, к счастью, ёкнуло воспоминание о вчерашнем. И я снова попытался ощутить тот солнечный зайчик, чувство которого мне удалось поймать перед тем, как получил от бревна оплеуху. Но пересохшее и даже, кажется, потрескавшееся горло вообще не давало сосредоточиться.

Верно ведь говорят, где-то я слышал: «Колдун не сможет колдовать, если его мучает жажда». Так и мне не удалось ничего ощутить в груди, кроме обезвоженной пустоты.