Александр Иванов – Кайа. История про одолженную жизнь. Том 7 (страница 29)
— Вот же дерьмо… — пробормотал я, когда, продравшись наконец сквозь посадку молодняка, споткнулся об очередной корень и едва не упал. Повезло, что в последний момент сумел ухватиться за ствол дерева.
С моим зрением начала твориться полнейшая ерунда. Из-за «ночника» окружающий мир был лишен красок, однако адреналиновые кляксы на сетчатке глаз превратили его в негативно-зеленый.
— Двигайся, Кайа! Просто двигайся вперед! Шаг за шагом! Не останавливайся, иначе тебя попросту убьют! — велел самому себе я и, восстановив равновесие, быстрым шагом пошел вперед.
Проведя ободранной о кору дерева ладонью по куртке, вновь сверился с компасом.
В этот момент стали слышны лишь звуки автоматов, хотя было их теперь гораздо…гораздо меньше, чем вначале. А затем все внезапно прекратилось.
— Последним стрелял явно не Паша… Это ведь недобрый знак, да? — самого себя спросил вслух я, и самому же себе ответил. — Если сумею добраться до пристани, значит, жизнь Паши была потрачена не зря. Шевелись, Кайа, шевелись!
Стараясь более не думать о том, что творится позади, принялся считать сделанные шаги.
Позже.
Лес наконец-то заканчивался, равно как и мои силы. Честно сказать, не знаю, сумею ли преодолеть оставшиеся километры или попросту завалюсь где-нибудь по дороге.
— Ай! — воскликнул я, больно ударившись обо что-то плечом.
Подняв глаза, обнаружил, что, двигаясь на «автопилоте», врезался в лесную избушку, расположившуюся на самой опушке леса и которую я успешно не заметил.
Домик лесника или охотника-промысловика, бог знает. Но домик хороший, крепкий. Сразу видно, что обитаем и за ним следят. Но прямо сейчас там никого нет, ибо входная дверь закрыта. В проушине вместо навесного замка торчит колышек, а значит, хозяин не опасается, что домик обнесут в его отсутствие.
— Ну да, любование избушкой — это именно то, что мне сейчас нужно делать. — пробормотал я, а в следующий миг… — О, черт! Твою же душу!
*Дестриэ — боевой рыцарский конь.
Глава 161
— Твою же душу… — пробормотал я, ощущая то, как эту самую душу охватывает полнейшее отчаяние.
Практически сплошной, низкий и иссиня-черный облачный фронт, погружающий все под ним в непроглядную тьму, был прорван аккурат в том месте, где прямо сейчас восходит ярко-оранжевое солнце.
Приподняв «ночник», я уставился вдаль, на безумно мрачный и совершенно потрясающий пейзаж. У меня вдруг возникло ощущение, что такой вот красотой этот мир провожает меня в очередную поездочку на колесе Сансары.
Паша не обманул, вдали и правда виднеется река. Как и деревня (хутор, скорее…построек десять, часть из которых наверняка сараи, бани и туалеты типа «сортир»). Умолчал он лишь о том, что лес этот расположен на возвышенности, а река протекает в низине. И между ними…ни-че-го, кроме невеликого хуторка. Бесконечная голая пахота, в какую сторону ни глянь. Даже травы, вроде пшеницы или ржи, и той сейчас нет, ведь на дворе апрель.
То, что живым до пристани мне не добраться, даже если у меня вдруг достанет сил преодолеть оставшиеся километры, — факт очевиднейший, ведь бредя по этой абсолютно пустой местности, я окажусь пресловутой мухой на стекле в солнечный денек. И тем, кто уже убил Пашу, а теперь жаждет прикончить и меня, не придется даже напрягаться, дабы совершить желаемое. Меня пристрелят прямо отсюда, с этой самой опушки.
И спрятаться здесь не получится: весенний сосновый лес, за которым еще и тщательно ухаживают, — так что никакого тебе, Кайюшка, валежника. Да и по следам, которые остались на еще влажной после схода снега земле, меня отыщут в один миг. Короче говоря, куда ни кинь — всюду клин.
Знал ли обо всем этом Паша, отправляя меня к пристани? Наверное, однако его расчет, скорее всего, строился на том, что последним стрелять будет именно он, однако вышло иначе. Впрочем, каких-то других вариантов для меня у него не было — это тоже факт. В конце концов, мой водитель разменял собственную жизнь на попытку спасти мою, и мне не за что на него пенять. Тем более что сам бы на его месте так не поступил.
У Вселенной как всегда весьма своеобразное чувство юмора, ибо до места эвакуации рукой подать, как говорится, но поди ж ты доберись дотуда. Прямо как в поговорке: близок локоток, да не укусишь.
Аккуратно поставив на землю люльку, присел и сам.
Я только сейчас обратил внимание на запах «окружающей действительности». Пахнет корой и хвоей, с легким ароматом гниения, доносящимся от земли, — это перегнивают опавшие хвоинки.
Действие стимулятора практически сошло на нет, отчего я ощутил полнейший упадок сил, а действительность «без сносок и звездочек», вогнавшая меня в апатию, уничтожила всякое желание лицезреть «прощальный пейзаж». Я перевел взгляд на люльку. Щекастенький братец не спит. И, разнообразия ради, даже не орет.
— Ну все, Витек. Похоже, мы на конечной станции.
Услышав мои слова, мелкий агукнул и, как казалось, с разочарованием уставился на меня своими ярко-голубыми глазами.
— Да-да, я тоже не в восторге от твоей сестрицы, но что поделать, другой-то Кайи у меня для тебя все равно нет.
Открыв люльку, я осторожно дотронулся указательным пальцем до щеки карапуза. Его запеленали лишь частично, оставив свободными ручки, которыми младенчик тут же схватился за мой палец. Он заагукал, улыбаясь мне.
Я вдруг ощутил жуткую несправедливость. И, как ни странно, даже не за себя, а за Витька. Почему, едва появившись на свет, он обречен сейчас погибнуть только лишь потому, что ему «повезло» носить фамилию Филатов?
— А может ли быть так, что миссия, возложенная на меня Вселенной конкретно в этом мире, зависит от того, выживет ли Витек? — спросил я вслух самого себя.
«И как же, позволь спросить, выживание этого ребенка поможет тебе убрать аномалии Вселенной?». — в моей голове проявился акустический мыслеобраз. Не знаю уж, очередной ли это обитатель преисподней вновь прорвался в мой взбудораженный разум или же я попросту схожу с ума. Мне, собственно, все равно. — «Себе-то не ври, Кайюшка! Это всего лишь разложившийся труп твоего внутреннего „хорошего человека“ хватается за жизнь дитя, как утопающий за соломинку! Жаждет заслужить прощение за „узел“! Думаешь, если ребенок останется жить, а этого не произойдет, ты сумеешь искупить хладнокровное убийство
— Ты, кажется, позабыл о Художнице. И о несчастной супруге господина Лискина. Не без моих же стараний они покинули этот мир, верно? — все так же глядя на младенчика, меланхолично сказал я, перебив тем самым мыслеобраз.
«Вот только не нужно изображать передо мной раскаяние, уж я-то как никто другой знаю твою натуру, гнилая Кайа!». — в мыслеобразе была очевидная издевка, после чего она сменилась на откровенную злобу. — «Для тебя не существует искупления! За содеянное ты вскоре отправишься прямиком в ад! Знаешь, а ведь мне даже немного жаль, что такую мразь, как ты, прикончит банальная пуля или нож! Честное слово, предпочел бы увидеть тебя „танцующей“ в петле! Уж кто-кто, а ты это заслужила в полной мере!».
— А говоришь, знаешь мою натуру. Мне оно как-то без надобности, искупление твое…
На меня вдруг накатил приступ истерического хохота, который я изо всех сил пытался подавить.
— Не пугай меня адом, дружище, ведь я
Я замолчал и принялся вновь и вновь повторять про себя эту фразу, смакуя ее вкус, словно бы она была конфетой. И фразочка эта мне…нет, не понравилась…в конце концов, не хотелось бы жить в мире, в котором все люди руководствуются исключительно ею, однако я нашел ее чертовски правильной. Она…не знаю даже…как совершенно незнакомая, но при этом абсолютно прекрасная математическая формула. Можно не знать, решению каких задач она служит, но при этом с первого же взгляда разглядеть ее красоту. Ее гармонию. Ее правильность.
— Знаешь… — вслух продолжил я, — а ведь Вселенной плевать на жизни большинства из живущих. Можешь убить хоть миллионы и тебе за это нихрена не будет. Ни при жизни, ни тем более после смерти. Даже наоборот, чем больше убьешь, тем более уважаемым человеком станешь. Быть может, даже памятник потом поставят или даже не один.
Мне вспомнился здоровенный памятник Чингисхану, который я лицезрел там во время путешествия в Монголию.
Чингисхан… Упырь и душегуб редчайшего калибра был, а гляди-ка: европейские монархи с удовольствием вели с ним переписки, да и в учебники истории он вошел как один из величайших людей своей эпохи.
Мои мысли скакнули в иную «степь».
Как жизнь этого ребенка поможет…? — в голове, словно бы назойливая муха, начал непрерывно крутиться этот вопрос.
«Никак». — я вновь услышал злобный мыслеобраз.
— Кстати говоря, а разве тот приятный женский шепот не обещал мне, что обитателей преисподней в эту попытку я уже не услышу? — поинтересовался я. — Выходит, она ошиблась — или это всего лишь мои «внутренние диалоги»?