Александр Иванов – Эхо Бардо (страница 5)

Дверь открылась после второго звонка.

— А, это ты, — Коля посторонился, пропуская гостя. — Заходи. У меня тут как раз чайник вскипел.

На кухне, как всегда, царил творческий беспорядок. На подоконнике цвела герань — единственное, за чем Коля ухаживал с нежностью. На стенах желтели вырезки из журналов: мотоциклы, горы, портреты каких-то учёных. На плите стоял закопчённый чайник с обмотанной изолентой ручкой.

— Чай? Чифир? — Коля уже разливал кипяток по кружкам. — Ты чего хмурый такой? Опять труба гудит?

— Труба в порядке, — ответил Виктор, садясь на табурет. — У меня к тебе дело.

— Дело — это хорошо. Дело я люблю. Что стряслось?

— Кассету нужно прослушать. А магнитофон сдох.

— Какой магнитофон?

— «Весна». Старая, ещё с антресолей. Хрипит и молчит.

Коля отхлебнул чай.

— «Весна» — это не магнитофон. Это недоразумение. Я тебе с ней и в прошлый раз говорил — выбрось. Плеер нужен?

— У тебя есть?

— Где-то был. «Sony». Япония. Старый, но рабочий. Я его в девяносто восьмом купил, ещё до всего. Сейчас найду.

Он вышел в комнату, и оттуда послышался грохот перекладываемых коробок. Виктор сидел на кухне, пил чай и смотрел на герань. Цветок рос в старом эмалированном горшке, лепестки были ярко-красными, почти алыми, и на них дрожала капля воды.

Через пять минут Коля вернулся с плеером. Аппарат был потёртым, с трещиной на корпусе и стёртыми надписями на кнопках, но выглядел живым.

— Держи. Батарейки свежие, я его в прошлом году проверял — крутит. А что за кассета-то? Музыка?

— Не знаю. Сейчас услышим.

Виктор достал кассету из кармана. Чёрный пластик. Наклейка с цифрой «1». Никаких опознавательных знаков. Коля посмотрел на неё с интересом, но промолчал.

Кассета вошла в плеер с тихим щелчком. Кнопка «play» подалась под пальцем. Зажужжал мотор. Плёнка зашуршала.

Сначала была тишина.

Долгая. Почти целая минута. Только дыхание. И шорох — то ли одежды, то ли бумаги, то ли движения. Кто-то сидел перед микрофоном и молчал. Может быть, собирался с мыслями. Может быть, ждал, когда слушатель будет готов.

Коля хотел что-то сказать, но Виктор поднял руку — подожди.

Голос зазвучал без предупреждения.

Спокойный. Ровный. Мужской. С лёгкой хрипотцой — как у человека, который долго не говорил, а теперь говорит для единственного слушателя.

— Если ты это слышишь — значит, всё получилось.

Виктор замер.

— Я не знаю, как ты сейчас себя называешь. Это не важно. Имя — одежда, которую меняют, когда она изнашивается.

Голос был незнакомым. Никаких ассоциаций, никакой зацепки. Но внутри, под рёбрами, что-то сдвинулось. Как будто этот голос обращался не к Виктору, а к кому-то, кто сидел глубже. Ниже памяти. Ниже личности.

— Я оставил тебе пять ключей. Первый — там, где время застыло в камне. Второй — у женщины, которая любила тебя раньше, чем ты родился. Третий — в доме с грифонами. Четвёртый — у того, кто говорит с мёртвыми каждый день. Пятый — там, где всё началось. Когда соберёшь все пять — ты вспомнишь. И тогда ты сделаешь выбор, который я не смог.

Пауза. Долгая. Казалось, человек на записи колеблется — говорить ли дальше. Потом добавил, тише, почти шёпотом:

— Если захочешь узнать, кто был до меня — храм Гедэна Шеддупа в Лхасе, восточная стена, третий камень.

Щелчок.

Конец записи.

На кухне повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как капля падает из крана в раковину. Герань на подоконнике чуть покачивалась от сквозняка. Чайник на плите перестал шуметь.

Коля присвистнул:

— Ничего себе. Это что, квест? Типа игры? Кладоискательство?

Виктор не ответил. Он сидел, глядя на плеер, и чувствовал, как внутри происходит что-то странное. Сердце билось медленно и ровно. Не как после испуга — как после долгого бега, когда дыхание уже восстановилось, а тело ещё помнит движение. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Большие пальцы соприкасались подушечками. Когда он принял эту позу, Виктор не заметил.

— Эй, — Коля тронул его за плечо. — Ты в порядке? Ты побледнел.

— В порядке. Дай мне послушать ещё раз.

— Да пожалуйста, слушай сколько хочешь. А я пока покурю.

Коля вышел на лестничную клетку, прикрыв дверь. Виктор перемотал кассету. Нажал «play».

«Если ты это слышишь — значит, всё получилось...»

Второй раз был другим. Голос уже не был незнакомым. Он стал ближе. Как будто Виктор знал этого человека — не помнил, но знал. Как будто они когда-то сидели рядом. Говорили. Молчали вместе.

Пять ключей.

Первый — там, где время застыло в камне. Сфинксы. Университетская набережная. Ответ пришёл мгновенно, без размышлений. Как знание о том, что вода мокрая, а снег холодный. Сфинксы, привезённые из Египта двести лет назад. Они сидят лицом к Неве и смотрят на воду — каменные, неподвижные, равнодушные. Время, застывшее в камне.

Второй — у женщины, которая любила тебя раньше, чем ты родился. Мать. Елена Сергеевна. Больше некому.

Третий — в доме с грифонами. Банковский мост? Там грифоны — чугунные, с золотыми крыльями. Дом рядом с мостом? Или сам мост?

Четвёртый — у того, кто говорит с мёртвыми каждый день. Священник. Кладбище. Могила отца на Смоленском.

Пятый — там, где всё началось. А вот это уже загадка. Где всё началось? В больнице, где он очнулся? В квартире, где жил до аварии? Или где-то ещё — там, где началось что-то, о чём он пока не знал?

И последнее — про храм Гедэна Шеддупа. Восточная стена, третий камень. Тибет. Тот самый монастырь, о котором писала Ирина Соколова. Там, по её словам, жил русский монах Тензин. Тот, кто нарисовал мандалу. Тот, чьё имя было выгравировано на фотографии. Тот, кто, возможно, записал эту кассету.

Коля вернулся с лестницы, сел на табурет.

— Ну что, разобрался?

— Пока нет.

— А что за ключи? Может, я чем помогу? Я город знаю. Я тут пятьдесят лет живу.

Виктор посмотрел на Колю. Потом на плеер. Потом на кассету.

— Первый ключ — «там, где время застыло в камне». Я думаю, это сфинксы на Университетской набережной.

— Точно, — Коля кивнул. — Сфинксы. Они там двести лет сидят. Время застыло, лучше не скажешь. А второй?

— У матери. Третий — в доме с грифонами. Банковский мост.

— Или дом Игумнова, — добавил Коля. — Это рядом с мостом, на углу канала Грибоедова и Садовой. Там на фасаде грифоны. Лепнина. Краеведы до сих пор спорят, почему их туда прилепили. Может, твой человек знал.

— Может быть.

Коля отхлебнул чай.

— Слушай, а кто этот человек вообще? Ну, который запись сделал. Голос-то незнакомый?

— Незнакомый.

— А чего он говорит с тобой так, будто вы сто лет знакомы? «Ты вспомнишь», «ты сделаешь выбор». Как будто он тебя знает. Или знал. Или...

Коля осёкся. Виктор поднял на него глаза.