миллион погибших, воплотившихся в молчание.
О войне мы знаем только со слов выживших.
Самое страшное – вот это молчание
большинства. Сгущенная жгучая, как капля солнца,
тишина, вытолкнутая диафрагмами всех погибших
вместе с последним вздохом. Самолет
взлетает. Половинка розовой луны в луже
перистых облаков, зажженных закатом.
Кончики крыльев подрагивают, как чаячье перо,
выпавшее из строя. Что ждет нас за горизонтом?
В туманной плоти созвездий, в присутствии незримой
молчащей массы Вселенной, способной скрутить
в рог мириады млечных путей и распрямить.
Представьте, что перед вами Джомолунгма, вы
протягиваете к ней руку, и рука входит
в массу горы, как пуля в мыльный пузырь.
Точно так же мы поступаем с Богом.
Так отчего же не допустить, что в жизни
нечто бесконечно весомое и незримое,
сложное до бессмысленности и в то же время
смертельно понятное – притягивает к нам
события, милость, прощение,
наваливается и растирает в прах?
В конце концов, почему звезды
не могут быть ангелами? Почему звезда,
являясь раскаленным, сложно устроенным,
наподобие мозга, сгустком текучих энергий,
не способна мыслить? Сколько путеводных
утешений было послано нам звездным небом!
Падучая звезда иногда сообщает о жизни больше,
чем сама жизнь. И тем более история.
Семейный альбом, кляссер с марками –
правдивей учебников истории. Особенно когда
смотришь в глаза молчанию. Только молчание
способно уравновесить Вселенную,
эту всего лишь кем-то рассказанную историю.
Осенний лес бежит вдоль берега Ванзее.
В окне поезда сквозь прореженное золото блестит
стальное озеро, утки расцарапывают в нем небо.
Билетные кассы у пристани заколочены до весны.
Лодки выползают на стапеля – вот как осенью когда-то
вышли на сушу некоторые рыбы. Жизнь
на середине и больше не медлит.
Вокруг собираются тучи руды и облачной нефти.
Звезды, огромные, как горящие горы,
приближаются вплотную, прижигают
самую сердцевину. Душа откликается на призыв
и склоняется перед архангелом Метатроном.
В то время как тело наклоняется перед
выставленными на тротуар из лавки
ящиками с подгнившими овощами и дыней.
Последний предел мироздания
совпадает с пределом человека.
Отчасти это утешение. Ведь вселенная
при всей бескрайности и величии – без человека,
без его низости и удивления, без его высот и
равнодушия – никчемная игрушка,
вертящаяся в пальцах пустоты. Лучшее,
на что мы способны, – прощение.
Дипломат не должен себя так вести, но он на нее орет.
Она знает, что не ударит, и потому ни с места.
Он – широкоплечий, высокий, чуть сутулый,
тонкая кость,
лицо узкое, моложавый, седые волосы и челка,
роговые дорогие очки-велосипед.
