Александр Хорт – Михаил Ромм. Способ жизни (страница 49)
В этот период, полемизируя с оппонентами, Ромм все чаще стал ощущать шаткость своей позиции, что-то мешало ему спорить в полную силу. Анализируя причины подобной робости, он понял, из-за чего после «Убийства на улице Данте» недоволен собой. Он почувствовал, что топчется на одном месте, повторяет давно наработанные приемы. Короче, роста нет. Постепенно из художника перемещается в стан ремесленников. Уже никто на его фильмах не ахнет от восторга. Ощущение не из приятных, нужно что-то менять.
Анализируя свои прежние картины, он был более или менее доволен профессиональными навыками, а вот мировоззрение, способ разговора со зрителями казались если и не совсем устаревшими, то, во всяком случае, устаревающими, причем быстрыми темпами.
В таком состоянии перманентного недовольства собой Михаил Ильич находился длительное время, оно измерялось годами. К работе над очередным фильмом Ромм приступил, страшно сказать, через пять лет, в 1961 году. До этого времени ограничил себя преподавательской деятельностью.
В ипостаси номинального учителя он тоже зарекомендовал себя с лучшей стороны.
Следующую картину ему хотелось делать с таким воодушевлением, будто впервые вышел на съемочную площадку. Посмотреть на все события, про которые намеревался рассказать зрителям, свежим, незамутненным взглядом, которому не мешает вереница хорошо отработанных приемов.
Подобные недочеты Михаил Ильич стал замечать и у других братьев-кинематографистов: у операторов и актеров, порой пытающихся добиться успеха, используя давно апробированные приемы. Это его раздражало уже тогда, когда был молодым режиссером.
Молодость припомнилась еще и потому, что в конце года дошла весть о кончине Дукельского, кратковременного главы советского кинопроизводства перед войной. Человека из породы тех, которым чем бы ни руководить, лишь бы руководить.
Эх, Семен Семенович, Семен Семенович! Продукт советской эпохи. Изрядно наломал ты дров на новом месте, оказавшись среди нас. Только и думал о том, как бы что-нибудь запретить. Как бы кто-нибудь не нарушил старательно написанную тобой очередную инструкцию, не сделал шаг влево, шаг вправо. Громовержец, вершитель судеб. Тебя побаивались, слушались, но за спиной посмеивались над твоими причудами. Когда же ты ушел, со злостью посмотрели вслед и думать о тебе забыли.
А Дукельского после кино перебросили руководить Наркоматом морского флота СССР, в годы войны он стал уполномоченным Государственного комитета обороны по производству боеприпасов и минометного вооружения, затем заместителем министра юстиции РСФСР. Здесь он в безумном количестве принялся строчить доносы на ни в чем неповинных людей. Благо, всерьез их быстро перестали воспринимать, поняли — пишет человек неадекватный. Он в конце сороковых надолго загремел в психушку с диагнозом «паранойя». В его случае это нечто родственное мании преследования. В больнице Дукельский писал много доносов на врачей, которые по заданию американской разведки стремятся его убить…
Поскольку Ромм вознамерился освоить новую методику, конец 1960-х выдался для режиссера трудным. Помимо всего прочего, сложность состояла еще и в том, что своим желанием новизны ему следовало заразить людей, которые работали вместе с ним и далеко не всегда принимали его непривычные указания с распростертыми объятиями. В их взглядах можно было прочитать невысказанный упрек: мол, что же ты, Михаил Ильич, усложняешь дело, ведь все можно сделать проще и дешевле.
Шарж на Михаила Ромма
Художники Кукрыниксы [Из открытых источников]
Однако Ромм снова почувствовал себя на коне. Для того, чтобы не давил груз прошлого, режиссер решил освоить новую для себя тему. Это всегда интересно. Он вспомнил, сколь неохотно взялся за костюмного «Адмирала Ушакова» и как по мере освоения новой темы его постепенно охватывал азарт первооткрывателя. На сей раз был задуман фильм из жизни научных сотрудников, физиков-экспериментаторов, работающих в сравнительно недавно появившейся атомной отрасли.
Глава двадцать первая. Два прототипа одного героя
В 60-е годы прошлого века стихотворение Бориса Слуцкого «Физики и лирики» цитировалось неимоверно часто. Поэт уловил в нем нерв эпохи:
Да, хрущевская оттепель вынесла на передовые позиции физиков. Под ними поэт подразумевал людей раскованных, незашоренных, докапывающихся до сути вещей. Они брались решать самые сложные научные проблемы, ставили перед собой серьезные цели. В первую очередь это относится к молодежи.
Нет, речь не о сухарях или фанатиках, рвущихся к своей цели и ничего не замечающих вокруг. Как раз они были весьма жизнелюбивы. Туристы и альпинисты, песни под гитару. Картины Пикассо. У парней — борода, свитер крупной вязки, как на известной фотографии Хемингуэя (для них он просто Хэм). Неизменное сухое вино, предпочтительно «Алиготе» или «Фетяска», задушевные разговоры о любимом деле, заканчивающиеся словами: «Старик! Ты гений! — Нет, это ты гений, старина!» Юмористические сборники непрофессиональных сатириков «Физики шутят» и «Физики продолжают шутить» стали поистине бестселлерами.
В стране происходила переоценка ценностей. Это касалось людей всех профессий.
Имея богатый жизненный опыт, Ромм даже в солидном — эпитет «пожилом» с ним совершенно не вяжется — возрасте задумывался: хватит ли такого капитала на следующие работы? Не получится ли, что его элементарно обойдут на дистанции молодые коллеги, которые сегодня считают себя неудачниками, однако тоже потихоньку накапливают бесценный опыт и через какое-то время скажут новое слово в искусстве?
То, что в это время переживал Ромм после исторической эпопеи про адмирала Ушакова, иначе как творческим кризисом не назовешь. Михаил Ильич понял, необходимо что-то менять. Сотни раз повторял себе, что топтаться на одном месте — значит остановиться в своем развитии. Ситуация для художника губительная. Имеет ли он тогда моральное право учить уму-разуму будущих режиссеров?!
С 1947 года Михаил Ильич работал профессором режиссуры во ВГИКе. С 1956 по 1958 год руководил на «Мосфильме» творческой мастерской, в которой работали многие молодые режиссеры, осваивавшие любимую специальность, в том числе Воинов и Столбов, Ордынский и Невзоров, Гайдай и Чухрай (простите за невольную рифму).
Михаил Ильич был человеком деятельным, он отличался сильной творческой энергией. В своих картинах старался применять новые сценарные и режиссерские методы, которые сам же и разрабатывал. Будучи уже немолодым человеком, сознавал, как трудно отойти от сложившихся с годами стереотипов мышления, переделать себя. Понимал, что любой консерватизм вредит творчеству. Поэтому нужно ликвидировать в себе, как он говорил, остатки культа личности в своем сознании.
Почти пять лет режиссер находился в тени. Это было для него трудное время, мучительное состояние. Видеть, как тебя обгоняют на вираже соратники, долгое время бежавшие вровень с тобой или даже далеко позади, испытание не для слабонервных. Но, как писал поэт Николай Ушаков, «чем продолжительней молчание, тем удивительнее речь».
Новой идеей Ромма увлек молодой драматург Даниил Храбровицкий. С января 1946 года он работал корреспондентом «Пионерской правды», поэтому его фамилию знали по большей части школьники. Со временем перешел во «взрослую» журналистику. В 1957 году окончил Высшие сценарные курсы, где учился у Е. И. Габриловича. Начал писать для кино, и небезуспешно: к моменту встречи с Роммом по его сценариям были сняты три полнометражных фильма. Два на «Мосфильме» и один на Одесской студии. «Четверо» — об ученых, разрабатывающих вакцину против вируса (одним из консультантов картины являлся ныне всем известный, не от хорошей жизни, вирусолог М. П. Чумаков). Производственный фильм «Все начинается с дороги» и детектив «Исправленному верить».
На одном из кремлевских приемов, посвященном годовщине Октябрьской революции, киносценарист Даниил Храбровицкий познакомился с физиком-теоретиком Игорем Евгеньевичем Таммом — академиком, лауреатом Нобелевской премии. В тот раз ему вручали очередную награду.
Драматург Д. Я. Храбровицкий
1968–1970
[РГАКФД]
Узнав, что новый знакомый — киносценарист, Тамм рассказал ему историю про одного молодого ученого, который много лет пытался сделать важное открытие. При этом он получил большую дозу радиации и умер от лучевой болезни. После кончины ученого специальная комиссия анализировала результаты его исследований. Эксперты пришли к выводу, что разработанная им методика оказалась ошибочной. Его даже признали виновным в нецелесообразной трате больших государственных средств на дорогостоящее оборудование, которое делалось по его заказу.
Поскольку он работал на режимном предприятии, то всегда был засекречен. Его имя мало кому известно. Про его кончину тоже не стали слишком распространяться. Родителям сообщили, будто их сын умер от рака, и без лишнего шума похоронили его на малой родине — в провинциальном райцентре.
Однако друзья и коллеги не забывали талантливого ученого. Тамм продолжил исследования по аналогичной тематике. Поскольку скончавшийся физик шел по ложному пути, Игорь Евгеньевич учел его ошибку и вел исследования в другом направлении. Это позволило институту сэкономить массу сил и времени, а самому Тамму добиться выдающихся успехов.