Александр Хорт – Михаил Ромм. Способ жизни (страница 34)

Постепенно соавторы махнули на пьесу рукой, оставили попытки куда-либо ее пристроить. Лишь в 1973 году Минц захотел ее реанимировать (не пропадать же добру) и организовал то обсуждение, которое упомянуто в начале этой главы.

Аналогичную читку пьесы авторы устроили для коллег давным-давно: сразу после того, как она была написана. Произошло это в 1947 году в Красной Пахре. Первую половину читал Минц, вторую — Ромм. Слушатели реагировали живо, чтение прерывалось взрывами хохота. На одной из самых удачных реприз, когда в пылу пикировки Орлов бросает Галочкину упрек: «В вас еще сильны пережитки социализма», обычно сдержанный драматург Николай Эрдман зашелся от хохота и принялся аплодировать.

На читке в творческом объединении драматургов слушатели реагировали примерно так же. Минц читал один, Ромм к тому времени, увы, скончался. Обсуждение носило благожелательный характер, хотя мелкие грешки пьесы на обсуждении всплыли. Выступавшие подчеркивали, что изобразить в комическом ключе бытовую сторону будущей эпохи не самая насущная задача. Интереснее, когда авторы затрагивают социально-психологические аспекты футурологии.

Почти все выступавшие на обсуждении сетовали на то, что в пьесе имеются длинноты, необходимо сокращать. Некоторые детали с течением времени устарели — на подножках сейчас не виснут, поезд до Тюмени идет уже меньше четырех суток. Все эти мелочи легко поправимы.

По духу «Гражданина с хризантемами» можно отнести к лирической комедии. И в пьесе, и в сценарии царит чистый юмор, сатиры в ней мало. Проскальзывают даже элементы слащавости. Например, среди пассажиров плацкартного вагона едет бабушка божий одуванчик, и под занавес вдруг выясняется, что она депутат Моссовета. Тут поневоле вспоминается шутка Виктора Ардова по поводу многочисленных бесконфликтных произведений популярного некогда юмориста Л. «Когда начинаешь читать рассказ Л., — сказал Ардов, — то думаешь, что его трусоватый персонаж не умеет кататься на коньках. Над ним все смеются. А в конце выясняется, что он Герой Советского Союза и чемпион мира по фигурному катанию».

Среди неоспоримых преимуществ пьесы на обсуждении отмечалось, что второй акт лучше первого. В драматургии это редкость.

Безусловно, эту пьесу можно считать произведением искусства, конкретнее — образцом удачной комедии. Она не появилась на подмостках, но, как говорят в Одессе, еще не вечер. Возможно, в один прекрасный день некий режиссер проявит творческую дерзость, и перед современными зрителями предстанет робкий влюбленный с букетом хризантем.

Глава четырнадцатая. Прерванная съемка

— Это вопрос?

— Нет, — сказал Кардифф. — Это ответ.

В 1938 году двадцатитрехлетний Константин Михайлович Симонов стал членом Союза писателей.

Энергичный и талантливый человек, из семьи военного, он волею судеб с предвоенных лет был связан с армией, в основном как корреспондент газеты «Красная звезда». Сначала на Халхин-Голе, затем на фронтах Великой Отечественной. Многие его стихи публиковались в периодике. После одного из них, ставшего хрестоматийным «Жди меня», на поэта обрушилась поистине феерическая слава. Поэтому Симонов «попал в обойму», его охотно включали в писательские делегации на международные форумы.

Едва завершилась война, как он дважды съездил в командировку в Чехословакию, затем его отправили в длительную командировку в Японию, на четыре месяца. Там проходил процесс над военными преступниками. Возвращались из Страны восходящего солнца в Москву Симонов и его коллеги поездом. В середине пути он получил срочную телеграмму: в Чите ему нужно покинуть поезд, чтобы пересесть на самолет. Военный борт доставил писателя в столицу. Причина спешки — он включен в делегацию советских журналистов, направляющуюся на ежегодный съезд американских издателей и редакторов в Вашингтоне. Перед отлетом была длительная, «установочная», беседа с В. М. Молотовым. Надеялись, что подобный вояж будет хотя бы маленьким шагом к мирному сосуществованию.

^{Корреспондент газеты «Красная звезда» Константин Симонов и генерал-майор Василий Горишний}

^{1 июля 1943}

^{[РИА Новости]}

Стояло лето 1946 года. Симонова назначили руководителем делегации. Принимали советских журналистов доброжелательно. Самолет до Парижа предоставил сам посол, генерал Беделл Смит. (Уж не в знак ли благодарности драматург дал положительному герою пьесы «Русский вопрос» его фамилию?) После конгресса госдеп поинтересовался, что хотели бы посмотреть советские гости в Америке. Один пожелал посетить Чикаго, другой — южные штаты. Симонов попросил поездку в Голливуд, устроил там вечеринку для местных звезд, включая Чарли Чаплина.

Благо, на родине денег участникам выдали немерено: чтобы не ударили в грязь лицом. Все-таки поездка рассчитана на четыре месяца. Однако она затянулась и продолжалась пять: США, потом журналисты отправились в Канаду, затем опять США плюс на обратном пути месяц во Франции… Митинги, обеды, собрания, конференции. Во Франции Константин Михайлович выступал в роли эмиссара советского правительства: уговаривал известных представителей русской эмиграции вернуться на родину. В первую очередь «обрабатывал» И. Бунина и Н. Тэффи, увы, безрезультатно.

В общем, поездка была насыщена событиями до предела. Пребывание в Канаде осложнялось тем, что как раз в то время в Оттаве проходил наделавший много шума процесс по делу перебежчика И. Гузенко. Это шифровальщик советского военного атташе, который в сентябре 1945 года попросил у канадцев политического убежища. Перед побегом Гузенко прихватил из посольства больше сотни секретных документов. Они свидетельствовали, что в Канаде действует масштабная разветвленная сеть советских разведчиков. Стали известны их координаты. Отношения СССР с Канадой и другими капиталистическими державами надолго испортились. Говорили, что именно Гузенко следует считать родоначальником «холодной войны».

Во время поездки Симонов выступал очень часто. Он высокий, статный, с яркой внешностью, хорошо говорит. Одно типичное выступление описано им в стихотворении «Митинг в Канаде». В свое время оно было у нас весьма популярно, его включали в разные сборники, альманахи:

Я вышел на трибуну, в зал,

Мне зал напоминал войну,

А тишина — ту тишину,

Что обрывает первый залп.

Мы были предупреждены

О том, что первых три ряда

Нас освистать пришли сюда

В знак объявленья нам войны.

Я вышел и увидел их,

Их в трех рядах, их в двух шагах,

Их — злобных, сытых, молодых,

В плащах, со жвачками в зубах,

В карман — рука, зубов оскал,

Подошвы — на ногу нога…

Так вот оно, лицо врага!

А сзади только черный зал,

И я не вижу лиц друзей,

Хотя они, наверно, есть,

Хотя они, наверно, здесь.

Но их ряды — там, где темней,

Наверно там, наверно так,

Но пусть хоть их глаза горят,

Чтоб я их видел, как маяк!

За третьим рядом полный мрак,

В лицо мне курит первый ряд.

Почувствовав почти ожог,

Шагнув, я начинаю речь.

Ее начало — как прыжок

В атаку, чтоб уже не лечь:

— Россия, Сталин, Сталинград! –

Три первые ряда молчат.

Но где-то сзади легкий шум,

И, прежде чем пришло на ум,

Через молчащие ряды,

Вдруг, как обвал, как вал воды,

Как сдвинувшаяся гора,

Навстречу рушится «ура»!

Уж за полночь, и далеко,

А митинг все еще идет,

И зал встает, и зал поет,

И в зале дышится легко.

А первых три ряда молчат,

Молчат, чтоб не было беды,

Молчат, набравши в рот воды,

Молчат — четвертый час подряд!