Александр Харонов – Время клонов (страница 29)
— Через пятнадцать минут вылет, — сказала она. — Успеете собраться?
— Если вы пообещаете, что там нет ничего, что может меня съесть.
— Напротив, — ответила она, направляясь к выходу. — Некоторые виды предпочитают пришельцев постарше. Они менее подвижны.
— Эй! — крикнул я ей вслед. — Это был удар ниже пояса!
— Привыкайте, — сказала она уже из коридора.
Я остался один, всё ещё улыбаясь.
Экскурсия, значит.
Что ж, посмотрим, каких именно «животных» они тут воскресили.
***
Я уже собирался выйти вслед за Лирой, когда вдруг остановился.
— Подожди.
Она обернулась.
— Да?
— Я только сейчас понял, что всё это время задаю вопросы не о том, — сказал я, опираясь плечом о стену. — Если у вас больше нет государств, народов, границ… На каком языке вы вообще говорите?
Она посмотрела на меня внимательнее. Не удивлённо — скорее так, будто ждала этого вопроса.
— На синтетическом общем, — ответила она. — Это функциональный язык. Он создавался постепенно, на основе нескольких языковых групп, но без культурной нагрузки.
— Без культурной нагрузки? — я усмехнулся. — То есть без идиом, без поэзии, без «души»?
— Без избыточности, — спокойно уточнила она. — Минимум неоднозначности. Чёткая структура. Предсказуемая грамматика. Он оптимизирован для точной передачи информации.
— Звучит… скучно.
— Звучит эффективно, — мягко возразила она.
Я помолчал, переваривая.
— Тогда другой вопрос. Если вы не говорите на русском… Почему ты говоришь со мной на нём?
Вот теперь она улыбнулась чуть иначе. Не рабочей улыбкой. Почти личной.
— Потому что это моя специализация.
— Русский? — я приподнял брови. — Серьёзно?
— Да. Я — лингвист мёртвых языков. И русский был одним из моих направлений.
— Мёртвых, значит, — я тихо выдохнул. — Спасибо, приятно слышать.
— Это не оценка, — сказала она чуть мягче. — Это классификация. После объединения языков национальные формы постепенно вышли из активного употребления. Они сохранились в архивах, в культурных пластах, в исследовательских центрах. Но в повседневной коммуникации — нет.
— И сколько вас таких… специалистов по мёртвым голосам прошлого?
— Немного, — ответила она. — Несколько десятков на весь континентальный кластер. Мы изучаем языки как системы мышления. Через них можно понять, как люди прошлого воспринимали мир.
— И что, русский оказался настолько интересным?
— Он сложный, — сказала она. — В нём много слоёв. Исторических, эмоциональных, противоречивых. Он отражает внутренний конфликт эпох. Нам это важно.
— Нам?
— Исследовательским группам.
— То есть… — я посмотрел на неё внимательнее. — Тебя приставили ко мне не потому, что ты просто “удобный куратор”, а потому что ты одна из немногих, кто вообще способен меня понимать без переводчика?
— Да.
— И если бы ты не изучала русский?
— Тогда с вами работал бы другой специалист.
— А-а, - меня взял азарт. – Предположим, что такого специалиста не нашлось бы во всем мире?
— В этом случае пришлось бы использовать интерфейсный модуль.
Я замер.
— Модуль?
— Автоматический лингвистический адаптер. Он бы обеспечивал точность передачи смысла.
— А интонацию?
— Нет.
— Сарказм?
— Частично.
— Плохие шутки?
— Скорее всего, нет.
Я покачал головой.
— Значит, мне повезло, что у меня есть
Она посмотрела на меня с тем самым спокойным выражением, но в глазах мелькнуло что-то живое.
— Возможно, — сказала она. — Или это был расчёт.
— Цинично.
— Рационально.
Я сделал шаг ближе.
— А ты сама на каком языке думаешь?
Вопрос повис между нами.
Она не ответила сразу.
— На общем, — сказала наконец. — Но иногда… — она чуть склонила голову, — некоторые конструкции из старых языков оказываются удобнее.
— Например?
Она посмотрела на меня чуть дольше обычного.
— Например, когда нужно выразить что-то не совсем рациональное.
Я улыбнулся.
— И это ты сейчас на каком языке сказала?