Александр Харников – Спят курганы темные (страница 7)
Я пошел по тропинке вдоль холма и почти сразу же наткнулся на десяток людей в необычной пятнистой форме, с шевронами в цветах украинского флага, только почему-то перевернутых[12]. «Пятнистые» с ходу наставили на меня странные короткие карабины.
– Ты кто такой? – спросил меня один из них, почему-то москальской мовою.
– Сотнык Сичовых стрильцив Зынчук, – отрапортовал я. – А вы хто?
– Слушай, Серега, он и правда похож на сотника, – по-москальски же воскликнул второй. – Ты ведь помнишь – я в свое время тоже в реконструкциях участвовал и изображал сотника, но только у этого форма как настоящая.
– Откуда у тебя все это? – грозно спросил меня первый.
– Я ж вам говорил, – перешел я на тот же язык, успевший мне опротиветь. – Я сотник Сечевых стрельцов, сначала служил в австрийской армии, потом в армии УНР.
– Может, ты еще Васыля Вышиваного знал? – усмехнулся тот, второй.
– Знал, очень хорошо знал. – Мне не хотелось рассказывать этим странным военным о том, чем мы занимались с Вышиваным, и потому я решил сразу взять быка за рога. – Я был его адъютантом. – Пошарив в кармане френча, я достал удостоверение, в котором до сих пор числился таковым – никто у меня его так и не забрал.
– Тю-ю! – сказал тот, второй. – Слушай, Серега, и эта бумага выглядит, как настоящая, вот только совсем новая.
– Разберемся, – коротко бросил тот. – А сам-то ты как сюда попал?
– Был расстрелян белыми в Мелитополе. А потом оказался каким-то чудесным образом здесь – видите, даже дырок на форме не осталось.
– Покажи пистолет, – сказал второй.
Я достал «маузер» М1910[13] из небольшой кобуры, сделанной из желтой кожи, и отдал ему.
– Тю-ю! – повторил он то же междометие. – Серега, глянь, а этот пистоль настоящий. – Он выщелкнул обойму и взглянул на пули. – И эти тоже настоящие, австрийские, я такие только в музее видел. Слушай, а может, он не врет?
– Ты что, Валька, в сказки веришь? Начитался всякой ерунды про «попаданцев». Тем более на нем ни одной дырки нет. А он нам тут лапшу на уши вешает, что его в Мелитополе какие-то белые расстреляли. А там наши – это я точно тебе могу сказать.
– Дырок и в самом деле в нем нет. Да все остальное слишком уж смахивает на правду. Давай-ка отведем его к ребяткам из СБУ, пусть они во всем разберутся. Они хорошо умеют это делать…
– Ну что ж, товарищ сержант, наш с тобой выход, – улыбнулся товарищ старший лейтенант.
И мы, пригибаясь, покатили «максим» по окопу на правый фланг, где была загодя оборудована заранее подготовленная позиция. Именно там только что замолчал один из наших ручных пулеметов, и правосеки внаглую перли на наши позиции.
Кряхтя, мы закатили пулемет на предназначенное ему место, вставили в него ленту, которую я вчера весь вечер набивал, и пулемет застрочил ровно, как швейная машинка – с ужасающим эффектом для укропов, тем более что их застали врасплох, и ничего подобного они не ожидали.
А пулемет все бил и бил – укропам было бы лучше залечь, но большинство из них продолжали идти на нас, как каппелевцы в кинофильме «Чапаев». Они были довольно легкой целью для Фольмера. Потом он, воспользовавшись паузой, пощупал кожух «максима», вставил новую ленту и передал пулемет мне. Я продолжил стрельбу, а мой напарник одобрительно закивал – похоже, я не ударил лицом в грязь. Еще бы, ведь мне в Афгане довелось пострелять из MG3 – он, конечно, полегче будет, да и выстрелов в минуту делает в два с небольшим раза больше, но принцип такой же. Не зря же его прародителя – пулемет MG42 – союзники на фронте называли «Косторезом Гитлера».
После боя старший лейтенант посмотрел на меня и сказал:
– Ну что ж, сержант, поздравляю. С завтрашнего дня это твоя машинка, – и он любовно погладил «максим». – Не забывай, чему я тебя учил. Впрочем, стрелять ты и правда умеешь. А вот ухаживать за «максимкой» нужно так, чтобы он не обиделся и не подвел тебя в бою. Поверь мне, в каждом механизме существует что-то вроде души, и он хорошо чувствует хорошее к себе отношение.
– Товарищ старший лейтенант… – и я замолчал, мне было немного неловко задавать вопрос, касаемый меня лично.
– Что такое, сержант? Говори прямо, не стесняйся.
– Можно вас спросить? Ну, в общем…
– Да ладно, мы на фронте все вроде как родня.
– У меня… знаете ли… дед по отцовской линии был тоже Фольмер.
– А вот это уже интересно. И откуда он был родом?
– Жил он в Питере, есть там такой дом Бака на Кирочной.
– Знаю такой дом. И как его звали?
– Иван Иванович, – сказал он. – Родился он в двадцать третьем году.
– А его родителей звали случайно не Иван и Анна?
– Именно так, – удивился я. – У него еще были старший брат – звали его, как и вас, Андреем – и старшая сестра, Мария. Их он ни разу не видел – Мария умерла от тифа в двадцатом году. А Андрей, говорят, погиб на Гражданской.
– Андрей не погиб в бою, – покачал головой старший лейтенант. – Он поверил Фрунзе и остался в Крыму, когда части генерала Врангеля уходили из Севастополя. И его расстреляли по распоряжению Розы Землячки.
– Вы уверены, что его именно расстреляли?
– Уверен. – Это было сказано таким тоном, что я понял – старший лейтенант это знает точно. – А что было дальше с твоим отцом?
– Дедом, товарищ старший лейтенант. В сороковом он поступил в Ленинградский университет, а в июле сорок первого ушел на фронт добровольцем в дивизию народного ополчения. А незадолго до этого он женился на моей маме, Марфе Апостоловой – она была из станицы Луганской. Они познакомились в Крыму, а на третий день он решился и сделал ей предложение. В сентябре того же года пришел приказ наркома обороны об увольнении всех немцев из состава действующей армии. Но дед договорился с командиром, и его записали Апостоловым. Вернулся с войны он с тремя орденами и без ноги. Бабушка пережила всю блокаду – а вот его родители погибли в первую же осень. У прабабушки была подруга, жившая в Красном Селе, у которой был свой огород. Они поехали к ней в гости, ну и овощей немного взять – и попали под бомбежку. Бабушка даже не знала, что и думать – они вдруг пропали, – а потом ей сообщили об их смерти. И она осталась одна в их квартире.
К моему удивлению, глаза у старшего лейтенанта заблестели, но он быстро совладал с собой и задал следующий вопрос:
– А почему ты тогда Эбергардт? Твой предок не был случайно командующим Черноморским флотом во время Великой войны? Ее еще называют Первой мировой. Кстати, он тоже жил и умер в Петрограде.
– Нет, адмиралов у нас в роду не было. Отец – звали его Антоном Ивановичем Апостоловым – женился на русской немке, Анне Францевне Эбергардт, из Караганды – это в Казахстане. И в девяносто первом она уговорила его эмигрировать в Германию. В то время это было довольно-таки просто. Мне тогда только-только исполнилось шесть лет… Переехали мы в Эсслинген под Штутгартом. Мои предки по материнской линии – швабы, из тех мест.
– По линии прадеда Иоганна тоже, – кивнул старший лейтенант.
– Не знал… а прабабушка Анна?
– Она родом из Курляндии.
– Так вот, при переезде в Германию я и получил фамилию матери – немцы уговорили родителей, сказав им, что с немецкой фамилией мне будет легче учиться в школе. А отец стал Апостоловым-Эбергардтом, там положено, чтобы была общая фамилия. После гимназии я пошел служить в бундесвер – немецкую армию. А потом мне вдруг захотелось приключений на свою задницу. Тогда в Германии набирали добровольцев в Афган, и я оказался в Кабуле. Воевали мы мало – в основном нашей задачей была охрана военных объектов, а также гостиницы, где жили иностранные журналисты. Но пару раз мне довелось поучаствовать в бою.
– Там ты и наловчился стрелять из пулемета?
– Именно так. Из немецкого МГ3 – это весьма неплохая машинка.
Тут я задумался. Вообще та война запомнилась совсем не этим. Во-первых, именно там я впервые почувствовал, что я пусть и немец, но второго класса – все офицеры в части были из Западной Германии, тогда как рядовые и унтер-офицеры были в основном русские немцы, плюс десяток восточных немцев и три турка с немецкими паспортами. С офицерами отношения у нас не складывались, как, впрочем, и у восточных немцев. Разве что турки каким-то непостижимым образом смогли втереться в доверие к нашему лейтенанту – только с ними мы не особо-то дружили.
Когда мы прибыли в Кабул, нам строго-настрого приказали по-русски на улицах не говорить. Но мы быстро выяснили, что местные не очень-то любят английскую речь, к немецкой относились нейтрально, а когда один мой сослуживец что-то сказал мне по-русски, лавочник чуть ли не бросился нам на шею – мол, какие русские были хорошие, и какие мы были дураки, что этого тогда не понимали[14].
И больше всего мне запомнились не боевые выходы (впрочем, ничего особо интересного там не случалось), а один раз, когда мы с Сашей Риделем стояли на часах у отеля «Серена». Перед гостиницей находился довольно-таки большой двор с фонтаном посередине. Так просто туда было не попасть – двор был окружен высокой стеной со спиралью Бруно сверху, въезд загораживали тяжелые стальные ворота, и пускали туда только постояльцев и тех, кто получал «добро» на въезд от администрации гостиницы – как правило, либо персонал, либо новые постояльцы. Даже еду, воду и прочие припасы доставляли сотрудники гостиницы на служебных автомобилях. Поэтому наше присутствие там было скорее для проформы – или так нам это казалось.