Александр Харников – Спят курганы темные (страница 11)
Когда я согласился на первый вариант, один из майдановцев выдал мне картонную коробку, и я сложил туда то немногое, что принадлежало лично мне – фотографии жены, сына и дочери, кубок, некогда завоеванный отпрыском в соревнованиях по футболу, коробки с чаем и сахаром, чашку, кипятильник (знаю, его было запрещено держать в кабинете, но их все держали, наплевав на запрет) и зарядку для телефона. Но не успел я выйти из кабинета, как на пороге, как чертик из табакерки, нарисовался бывший мой коллега, которого я давно уже не видел.
– Что здесь происходит? – спросил он у громил по-русски.
Те объяснили на мове, что пан Кононов уходит на пенсию.
На что тот сказал:
– Вот другой приказ. Пан Кононов поступает в распоряжение Отдела по необъясненным явлениям.
Оказалось, что его воссоздали, а меня решили туда определить, а подпись на бумаге была пусть не главы СБУ, но одного из его заместителей, да еще и с визой какого-то важного американца.
А несколько дней назад пришли сведения, что на Саур-Могиле происходит что-то странное. Сначала американцы послали туда этого урода-поляка – того самого Моравецкого – а теперь туда же пришлось отправиться и мне. То, что мне доложили, сильно меня удивило, хотя, как я считал, за время работы в конторе я отвык чему-либо удивляться. Оказалось, что к нам попали как минимум двое субъектов, которые, судя по всему, пришли в наше время из прошлого. И не факт, что такие же не окажутся по ту сторону фронта.
Но Моравецкий, вместо того чтобы заниматься делами, бездарно загремел в плен. И даже если его освободят, я буду настаивать на том, чтобы он поскорее вернулся в свою поганую Польшу. А если нет… Страшно даже подумать, сколько всего он может рассказать противной стороне! Ведь ни для кого не секрет, что он не столько работал на польские спецслужбы, сколько был мальчиком на подхвате у соответствующих структур в ЦРУ…
– Пли! – услышал я команду большевика, руководившего расстрелом.
Прогремел залп из винтовок, и я почувствовал несколько тупых ударов в грудь. Потом на секунду стало очень больно, и навстречу мне понеслась черная пустота.
Трудно сказать, чего я ожидал. Про рай и ад, куда после смерти попадает душа человека, в церкви рассказывал священник. Да и от родителей я в детстве наслушался немало страшных рассказов о том, что ожидает грешника после смерти. Все-таки родители мои были православными, и потому я ждал, что окажусь либо в раю, либо – что было намного более вероятно, если учесть то, что мне пришлось пережить – в преисподней.
Конечно, повзрослев и став идейным анархистом, я отрицал само существование Бога. Но мне как-то не хотелось навсегда исчезнуть во вселенской пустоте без какой-либо надежды на воскресение. И потому в самое последнее мгновение, когда душа моя неслась куда-то по темному тоннелю, в голове у меня мелькнуло нечто, похожее на молитву: «Господи, если Ты есть, дай мне возможность перейти на сторону добра!»
…Очнулся я на пожухлой выгоревшей траве, только не той, которая была в ту проклятую осень в мелитопольской степи, а в жаркий летний день на склоне неизвестного мне холма. Сказать, что у меня ничего не болело, я не мог, старые раны, полученные в боях с врагами трудового крестьянства, давали о себе знать. Но грудь моя почему-то даже не ныла. Осторожно ощупал ее и, к удивлению, обнаружил, что на сукне добротного английского френча нет ни одной дырки – а ведь перед расстрелом красные курсанты заставили меня снять шинель, которая стала моим спасением от ноябрьской промозглой стужи.
А вот кобура на моем боку была пуста – наган я сдал, когда вместе с Петром Гавриленко – моим начальником штаба – прибыл в ставку товарища Фрунзе. Вообще-то мне очень не хотелось туда ехать, но я вспомнил приказ, полученный от самого батьки Махно – не ссориться с большевиками и по возможности выполнять все их распоряжения. На сей счет имелись недвусмысленные указания в соглашении о совместной борьбе Повстанческой и Красной армий против белогвардейцев и Врангеля.
Я знаю, что Нестор Иванович не хотел нашей смерти, но он слишком часто безоговорочно доверял большевикам. Помню, как я долго и безуспешно убеждал его не заключать это соглашение, но он лишь приобнял меня за плечи и сказал:
– Сема, ничего не бойся, все будет хорошо. Михаил Васильевич Фрунзе – человек чести, и никогда не нарушал своего слова.
Когда я с Петром поехал в Мелитополь, Фрунзе потребовал, чтобы мой корпус немедленно перешел в полное подчинение командования Красной армии. Я отказался, сославшись на первый пункт соглашения. Фрунзе предложил нам хорошенько подумать, прежде чем дать окончательный ответ, но мы твердо стояли на своем.
Тогда в штаб ворвались вооруженные люди, отобрали у нас оружие, связали и посадили нас в погреб со связанными за спиной руками. А на следующее утро меня и Петра вывели на плац, где нас уже ждала расстрельная команда. Вот так и закончилась моя жизнь – точнее, так мне тогда казалось. Не знаю, что после того случилось с Петей, но сам я каким-то чудесным образом оказался здесь, на этом холме. Не иначе сам Господь внял моей молитве и решил дать мне возможность еще немного пожить. Только для чего Он это сделал?..
Я поднялся с пожелтевшей травы, отряхнул с одежды сор и прилипшие к ней травинки. Потом, пошатываясь, я побрел вниз по склону. В голове крутились разные мысли, но я пытался не обращать на них внимания – поначалу лишь только радовался тому, что я снова жив и даже здоров. Но потом я все-таки задумался – а что мне надо будет сделать такое, чтобы хоть как-то искупить свою вину за сотни жизней, отобранных моими хлопцами у мирных людей, которые чем-то нам не понравились?
Да, мы, наверное, пролили меньше крови, чем те же большевики или петлюровцы. Но ведь мы делали же это, и нередко по моему приказу. Да и священнослужителей мы, бывало, тоже убивали. Одного даже в паровозной топке сожгли – за то, что он призвал нас покаяться и остановить братоубийственную войну, а прихожане ему внимали и осуждали нас. Тогда мне казалось, что это правильно, только таким образом мы могли пресечь возможный мятеж в зародыше. А сейчас я в этом совсем не был уверен.
Раздумывая над случившимся, я не заметил группу вооруженных людей, одетых в странную пятнистую униформу. Увидев жовто-блакитные нашивки – только желтый цвет был почему-то снизу, а не сверху[15], я сделал вывод, что это хлопцы главного атамана армии и флота УНР Симона Петлюры. Странно, ведь мы вроде их разбили наголову – кого постреляли, кто бежал за границу, а кто вернулся к мирной жизни…
– Ты хто такый? – спросил меня их командир.
Я ответил на русском:
– Семен Каретников.
– Москалик… Трымай його!
Я перешел на суржик и объяснил, что я родом из-под Гуляйполя, и к москалям отношения не имею. Но петлюровец тупо повторил:
– Чому суржиком, чому не мовою? Трымай його!
Меня сбили с ног и повалили на землю. Карманы мои тщательно обыскали, с ремня сняли пустую кобуру, потом связали мне руки за спиной и долго и больно били. Устав, петлюровцы рывком подняли на ноги, и старший приказал:
– Пийшов!
Вскоре мы оказались у какого-то одноэтажного здания, построенного из чего-то вроде цемента. Оно было низеньким, и внутри него находились клетки – наверное, подумал я, загоны для скотины. Но сейчас в одной из них были люди. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то лежал, свернувшись калачиком – места было не очень много. Среди них оказалось много женщин. Почти все они были молоденькие – среди них попадались даже девочки лет тринадцати-четырнадцати. Примерно треть арестованных состояла из мужчин. В отличие от женщин, у них были связаны руки, а на лицах видны синяки и запекшаяся кровь. Ни один из них не носил униформу, из чего я сделал вывод, что это мирные люди, арестованные за какие-то преступления.
Меня пинками подогнали к решетке, старший петлюровец открыл замок, затолкнул меня внутрь и вновь запер дверь. Часовых они не оставили – выбраться из клетки было невозможно. Запах мочи и дерьма шибанул мне в нос – похоже, что нужника здесь не было и люди оправлялись по большому и по малому прямо в клетке. Вот какая-то гарная дивчина попросила мужчин отвернуться, после присела на корточки, задрав платье. В углу зажурчало.
– Ты кто? – спросил меня один из мужиков.
– Семен Каретников, – ответил я, внимательно осматривая свое узилище.
– Что на тебе за форма такая?
– Раньше служил, – буркнул я, не вдаваясь в подробности.
– Странная она какая-то. Я нечто подобное видел лишь в фильмах про гражданскую войну.
– Слушай, а какой сейчас год? – спросил я. – Меня эти байстрюки так по голове чем-то ударили, что я до сих пор свое имя вспоминаю с трудом.
– Тю! Видно, знатно тебя отлупцевали, если даже это ты позабыл.
– Да, эти петлюры хуже зверей.
– Петлюры, ха-ха-ха! Да их, парень, уже почти сто лет как нет. Это «азовцы», то есть бандеровцы. А год сейчас на дворе две тысячи четырнадцатый, если ты и правда ничего не помнишь.
– Какие бандеровцы?
– Ну ты, паря, даешь! – отозвался другой из угла. – У тебя точно что-то с башкой не в порядке. Нацики – еще те зверюги. Для них наша жизнь ничего не стоит. Мы же дончане, а значит, как они говорят, ненастоящие украинцы.