Александр Харитонов – Пароход (страница 6)
Мы победили! И враг бежит, бежит, бежит!!
Так за царя, за Родину, за ве-еру!..
– Похоже, что это русские офицеры, – сказал один из тех тёмных мужчин, видимо, главный и, видимо, умудрённый конкретным опытом общения с русскими военными. Потом он с откровенной долей недовольства добавил: – Они ещё и пьяные, и как раз в том состоянии, когда русские ходят в штыковую атаку. Пойдём, ребята, в другое место. Ну их к бесу! Эти парни нам сегодня точно поработать тут не дадут.
– Дикари! – презрительно сплюнул второй мужчина из тёмного квартета.
– Дурак, ты! – отозвался главный. – Русские – великий народ!
… и уже, стоя посреди той улицы, где можно было найти только одних дешёвых жриц любви за пять франков, великий народ в лице Алябьева и Краснова, обняв друг друга железными пальцами за железные шеи, воодушевлённо полушепотом пел:
– Я встре-е-етил вас – и всё былое
В отжи-и-и-вшем сердце о-о-ожило.
Я вспомнил время зо-о-олотое,
И се-е-ердцу стало так тепло…
И звучали в голосах офицеров воистину тёплые ноты, ибо каждый из них пел о своём личном, утерянном безвозвратно.
…два полицейских на велосипедах остановились напротив них.
– Господа, у нас нет к вам никаких претензий, – вежливо ответил им Алябьев, закрывая ладонью рот Краснову и достоверно зная – ещё с кадетского корпуса, какие слова в этом случае может сказать его друг блюстителям порядка.
– Это таксист? Иностранец? – ближайший полицейский ткнул острым пальцем в Краснова, и этот палец был чем-то похож на нож, направленный в грудь.
Полицейский либо уже где-то встречался с Николаем, либо просто был особо бдительным к таксистам и иностранцам, поскольку спросил уверенно и жёстко, с намерением непременно наказать.
– Иностранец? – удивился Алябьев. – Нет! Мы не водим дружбу с иностранцами. Мой друг просто немного перепил, и его всё время тошнит.
– От вас, сук! – по-русски рыкнул в ладонь Алябьеву Краснов, с ненавистью глядя на ажанов. Прозвучало, как «О…вы-ы-с-к!..»
– Вот видите, господа? – сокрушённо кивнул Сергей Сергеевич. Снова его выворачивает наизнанку. Простите моего бедного друга. Блюёт…
Полицейские помялись, потом тактично пожелали:
– Счастливо вам добраться до дома! – и уехали.
Больше французские законники русским однополчанам не попадались.
Полагаю, что и тем и этим в ту ночь повезло…
Алябьев и Краснов опять где-то пили, их опять куда-то несло…
В общем, погуляли, завершив свой ночной славный поход «прорывом Южного фронта красных конным корпусом генерала Мамонтова», о котором товарищ Лев Троцкий в своей телеграмме товарищу Владимиру Ленину отозвался так: «Белая конница прорвалась в тыл Красной армии, неся с собою расстройство, панику и опустошение».
В седьмом часу утра следующего дня Алябьев проснулся в постели Сюзанны. Её самой в ней не было. На полу у кровати, откинув подушку и подложив под голову сильную руку, на мохнатом одеяле лежал Краснов, накрытый ярким покрывалом.
Едва Алябьев зашевелился, штабс-капитан полусонным голосом произнёс:
– Серёжа, помнишь, как под Перекопом драпали, а? И вчера почти так же…
– И зачем ты, Коля, с той шпаной сцепился? – в ответ посетовал Алябьев. – Их куча, а нас всего двое… Где Сюзи, не знаешь?
– Убежала полчаса назад. Сказала, что принесёт нам рассолу… Сказала, что капустного… На худой конец огуречного… Хотя, если по мне, так хрен редьки не слаще… – Краснов сел, интенсивно потёр ладонью крепкий затылок, помассировал пальцами лицо, больше опухшее от ночной драки, чем от алкоголя, и проинформировал Алябьева: – Серёга, вон на тумбочке стоит вино… Красное… Хочешь? Я не хочу… Чаю хочу!
В комнату ворвалась смугловатая блондинка лет 22-х с сияющими глазами. В руке у неё была полуторалитровая «Магнум» от шампанского, запечатанная пробкой из газеты.
– Вот! Достала! – победно воскликнула она.
Прикрываясь покрывалом, Краснов поднялся, взял у Сюзанны бутылку, вытянул зубами пробку, выплюнул её в ладонь и глотнул из горлышка, словно проверяя, можно ли ему и его другу пить это пойло.
Попробовав его, и даже, как будто пожевав, он обернулся к капитану:
– Серёжа! А ведь она нам настоящий капустный принесла! На-ка, держи! Самый смак!
Сделав несколько больших глотков, Сергей Сергеевич с удовольствием выдохнул из себя пожароопасную смесь жгучего перегара с капустным духом и попросил хозяйку:
– Сюзи, не сочти за трудность, угости нас горячим чаем.
– Я сейчас, Серж! Сейчас! – заторопилась она и убежала.
Сергей Сергеевич сделал ещё пару глотков и передал Краснову посудину:
– Допивай, Коля. Больше не буду…
– Всё у них через ж… – буркнул тот. – Рассол-то, и тот в бутылке.
Осушив её, он печально вздохнул: – Эх… Как там у твоёго тёзки? У Есенина? Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь… – и ещё печальнее вздохнул: – Эх…
– Да, из банки оно привычнее… – согласился Алябьев и подсказал товарищу. – Коля, там за шторкой есть умывальник… Клозет, где и везде – у лестницы.
Приведя себя в порядок, мужчины сели за столик, ожидая обещанного Сюзанной чая.
– Славная у тебя женщина, Серёжа, – сказал штабс. – Постелила мне одеяло, подушку и покрывало дала… Обошлась не как с собакой, бросив коврик у двери… И она верная тебе… Так и порхает над тобой бабочкой.
– Она не моя женщина, Коля. Она проститутка.
– Да?? – удивился Николай. – Однако ты не относишься к ней как к шлюхе.
– У неё сложная судьба.
– У нас с тобой больно простая… – усмехнулся Краснов. – Он ещё что-то хотел сказать, но махнул рукой и потрогал щёку под левым глазом, с разливавшимся под ним синяком: – Н-да! Нормально погуляли! И опять ведь я тебе обязан, Сергей Сергеевич! Вовремя ты нож-то у того горбоносого выбил! Что хи-хи, а?
– Прости, Коля, за резкость, но ты вчера был полный дурак. Хотя, какое вчера? Уже было сегодня – 00.52. Во всяком случае, те настенные часы, стулом расколоченные, показывали такое время.
– Пусть даже и сегодня… Каждое сегодня вселяет надежду на завтра.
В комнату вошла Сюзанна. Она принесла на подносе горячий чай в стаканах и тарелки с нарезанной колбасой и багетом. Поставив еду на столик, женщина встала у стены покорной мусульманкой, готовой исполнить любые мужские желания.
– Сюзи! Ты что? – недовольно сказал Алябьев по-французски.
– Я больше к тебе не приду.
Она поняла, взяла стакан с чаем, бутерброд, и села на стул рядом с Алябьевым.
Краснов затеял разговор по-русски.
– Серёжа! Честное слово, Сюзи мне нравится всё больше и больше, – признался он, сложив вместе сразу же три бутерброда и откусив от этой пачки добрую половину. Прожевав кусок и запив его чаем, он добавил: – Я впервые вижу такую смуглую блондинку с разными глазами: тёмно-серым и карим. Что она такая? А волосы у неё крашеные?
– Нет, она натуральная блондинка, – пояснил Алябьев. – В ней по женской линии течёт французская кровь, а по мужской – турецкая, итальянская и русская.
– То есть она потомственная б…дь, – заметил Краснов.
– Ты, аккуратнее… – начал Сергей Сергеевич, но Сюзи не дала ему договорить и сказала Николаю по-русски, правда, с диким акцентом:
– Я не б…дь, я проститутка. Не надо путать суть женщины с её профессией.
Поставив на столик недопитый стакан с чаем и отложив недоеденный бутерброд, Сюзанна поднялась со стула: её разные глаза горели злым возмущением.
Краснов тоже оторвался от еды, встал и, не скрывая смущения, извинился:
– Простите меня, мадемуазель. Я не хотел вас обидеть. Простите меня дурака! Голова ещё совсем тупая, не протрезвела.
Сергей Сергеевич коснулся руки женщины, она взглянула на него, кивнула Краснову, дескать, прощаю на первый раз, отошла к окну и закурила сигарету.