Александр Харитонов – Пароход (страница 18)

Тетерин вновь остановился, вновь взялся за ухо и вновь покачался на ногах:

– Будут ещё какие-то условия, господин Алябьев?

– Немецкие, французские и советские паспорта, или как там теперь они у большевиков называются – удостоверения личности, или ещё как-то, должны быть на разные имена, и они должны быть настоящие. Подчёркиваю: настоящие, а не «липа», за версту пахнувшая новой краской из парижской типографии. Кроме того, во французских документах должны быть проставлены все визовые отметки о легальном пересечении всех границ, в немецких паспортах достаточно штампа о пересечении польской границы, в советских – всё чисто. Надеюсь, вам не нужно объяснять, почему? – и, видя, как Тетерин насторожился, Сергей Сергеевич всё же пояснил: – Если, например, в Польше у меня вдруг проверят документы, то я смогу предъявить лишь немецкий паспорт, и если в нём не будет визы…

– Я понял, понял… – кивнул головой Дмитрий Иванович. – Что ещё?

– Мне нужны советские газеты, хотя бы за два последних месяца, и обязательно адресный справочник по Ярославлю. Теперь всё.

– Я обдумаю ваше предложение, господин Алябьев, и сообщу о своём решении.

– Насчёт Армана?

– Насчёт всего, что вы мне нынче сказали. Как я помню, вы живёте на улице Лепик?

– Верно, – кивнул Сергей Сергеевич, отметив про себя: «Но вам-то, господин Тетерин, я об этом не говорил. Хорошенько же вы мной поинтересовались. Не иначе мсье де Маршаль поделился с вами информацией, больше некому».

– Сколько дней мне ждать вашего решения, Дмитрий Иванович?

– С учётом ваших нынешних предложений… Э-э-э… Давайте обозначим недельный срок. Вас устраивает, Сергей Сергеевич?

– Вполне, – ответил Алябьев, вновь подумав: «Как у него поездка «горит», так чем быстрее, тем лучше, а как я свои условия выдвинул, так сам неделю запросил. Значит, наверняка будет наводить справки о Тибо».

На том их беседа и закончилась. Тетерин отдал Алябьеву обещанные деньги за такси, они попрощались и разошлись: Сергей Сергеевич опять направился по центральному бульвару к главному входу кладбища, за которым его ожидал оставленный «мотор», а Дмитрий Иванович в сопровождении своего охранника снова свернул за какой-то склеп и растворился в дебрях каменных надгробий. Возвращаясь домой, Алябьев, не завтракавший с утра, решил немного изменить свой маршрут и попросил таксиста завернуть к кабачку «Проворный кролик», где он от случая к случаю бывал. Тут он с удовольствием выпил стакан красного вина и съел два хорошо прожаренных бифштекса. Перед тем, как он принялся за второй, к нему за столик подсели два молодых человека лет 30-ти с бутылкой «Ирруа-Брют» и копчёным лососем. По их внешнему виду нельзя было сказать, что они частенько употребляли и такое шампанское, и такую закуску. Один из молодых людей был настроен достаточно оптимистично, второй достаточно пессимистично. Первый оптимист воодушевленно говорил, что жизнь прекрасна и не стоит киснуть, второй пессимист уныло отвечал, что она паршива и радоваться нечему. При этом он тыкал пальцем в окно и говорил, что из этого «лихтера» им вовек не выбраться, где даже пол, не говоря уж об остальном, такой скрипучий, что если ходят на первом этаже дома, то и на пятом этот скрип слышно. Оптимист возражал приятелю: мол, Бато-Лавуар, где они живут, а именно это общежитие и упоминал пессимист, называя его голландским словом «лихтер», не такая уж и помойка; мол, бывают места и много хуже. Он небрежно разливал в фужеры шампанское, проливая его на стол, и пил жадными глотками, а его оппонент в ответ хмурился и нудно ворчал, дескать, при их финансовом положении пить такое вино – это недопустимое расточительство, едва пригублял из посуды и при этом смотрел на пролитые на стол капли, словно голодный волк на сытого поросёнка. Оптимист уверял, что не сегодня-завтра мсье Клемен опять купит у него картину, а то и две, что не за горами тот день, когда и у пессимиста станут покупать его произведения, и опять у них появятся деньги, много денег, а деньги – это то, что даёт человеку почти всё и, самое главное, независимость. Пессимист вздыхал, поглаживал подбородок испачканным краской пальцем и теперь соглашался: да, деньги – это великая ценность, и ценнее её только здоровье.

Слушая этих художников, а они, судя по их диалогу, были ими несомненно, Алябьев тоже мысленно с ними согласился: да, деньги – это то, что делает человека счастливым, особенно если на первом месте стоит здоровье, а на втором любовь. Поспорьте-ка, если это не так? Ведь недаром же он подряжается в авантюру, предлагаемую ему Тетериным.

К трём часам дня Алябьев вернулся домой.

– Всё спокойно, Мари? – спросил он консьержку.

– Спокойно, мсье, – ответила она и пооткровенничала: – С тех пор, как вы у нас стали жить, наконец-то наступил порядок. Раньше некоторые постояльцы, особенно с четвёртого этажа, вели себя намного шумнее.

– Вы имеете в виду братьев Кавелье?

– И мсье Прежана тоже.

Верно. Об этой троице он уже слышал от Лили, но сталкиваться с ней лоб в лоб до поры до времени всё как-то не приходилось. Но вот две недели назад около десяти часов вечера эта весёлая компания вернулась на свою съёмную квартиру пьянее грязи и с бутылками вина во всех карманах. Шатаясь и поддерживая друг друга, мужчины относительно не гомоня, разве что хихикая и бранясь вполголоса, поднялись к себе на этаж. Сначала у них было тихо, как будто бы приятели угомонились, но потом, видимо, они ещё выпили, потому что в два часа ночи братья Кавелье и Прежан вдруг заорали безобразную песню. Особенно бил по ушам крикливый баритон, принадлежавший мужчине с совершенным отсутствием слуха. Кажется, этим мужчиной был Прежан. Сергей Сергеевич к этому времени как раз собрался ложиться спать – до этого его одолевала бессонница, и он, пытаясь её подавить, дважды принимался читать «Имморалиста», уже с первой же страницы поняв, что Анре Жид – это отнюдь не его писатель. Но что уж нашлось у одинокой глуховатой мадам Массо, бывшей его соседкой через стену и тоже зачастую страдавшей бессонницей, то и нашлось. Не все стены доходного дома мсье Мартена обладали достаточной шумоизоляцией, и поэтому пение пьяной троицы, а правильнее будет сказать – орание, однозначно нарушало ночной покой постояльцев.

Алябьев поднялся к певцам на этаж и громко предупредил через дверь:

– Господа, прекратите петь! Вы мешаете людям спать!

Дверь открыл Джозу – младший брат, держа за горлышко пустую бутылку:

– А ты, что? Ажанов вызовешь? – агрессивно спросил он.

– Для начала морды всем троим набью, – пообещал Алябьев, достав из кармана кастет.

Готье Прежан, хотя и выглядел пьянее Джозу, но соображал лучше него. Вычерчивая ногами вензеля, он подошёл к мужчинам и примирительно сказал:

– Мы верим вам, мсье! Верим! Мы больше не будем шуметь! Не надо нас бить…

Джозу начал было возражать, но Прежан повис на нём и, заплетаясь в мыслях, произнёс:

– Мы все трезвые, а он пьяный! Тьфу, ты! Наоборот! – Тут они оба упали на пол, и Прежан добавил: – Нас даже толкать не надо, не то что бить… Мы сами валимся… – и обратился к Алябьеву: – Мсье, помогите нам добраться до постелей… И… не надо полиции…

После разговора с консьержкой Сергей Сергеевич поднялся к себе в комнатку. Сняв ботинки и куртку, он надел шлёпанцы, подошёл к окну и задумался: что же за шкатулку нужно привезти Тетерину из Советской России? Что в ней? Если драгоценности, то пёс с ними, пусть подавится! А если в этой шкатулке действительно какая-нибудь гадость? Сводный брат Тетерина, по профессии химик, никак не выходил у Алябьева из головы. Чем именно занимался этот химик? Никакой информации об этом деятеле у него не было, и он мог получить её только в СССР.

В это время в дверь его комнаты постучали. Это была Лилиан, и она была взволнована.

– Мсье, вы куда-то уезжаете? – вместо ответа спросила она.

– Почему ты так решила, Лиля? – поинтересовался он.

– У меня такое ощущение. В груди в последнее время ноет. Так вы уезжаете?

– Скрывать не стану: такие предпосылки есть, но это ещё, как говорят в России, вилами по воде писано.

– И мы с вами больше никогда не увидимся? – она как будто собиралась заплакать.

Вот напасть-то! Свалилась ему на голову с небес эта девушка! Но самое главное в том, что она ему тоже нравилась, начиная со дня их знакомства. И если первые полгода он смотрел на Лилю как на хорошенькую дочь мсье Мартена, не более, то в последнее время стал ловить себя на том, что часто думает о ней и скучает без неё. И от всего этого думанья он вскоре разорвал отношения со своей последней женщиной, которую временами навещал.

Из бесед, нередко проходивших между ним и Лилиан по вечерам, он знал о её жизни довольно достаточно, если не всё. Она не таилась перед ним и с девичьей доверчивостью рассказывала ему о своём детстве, о родителях и о друзьях. Он знал, что она любит, и что ненавидит, что близко её сердцу, а что она никогда к нему не примет. Знал и понимал: её искренность – это доверенная ему тайна, и он никогда и никому об этой тайне не расскажет. Он понимал, почему она делится с ним своей жизнью, но… Но их пароход ещё не пришёл, и вряд ли когда придёт, потому что разница в возрасте между ними была почти в 23 года, а это не семечки подсолнуха. Это как арбуз и вишенка.