Александр Хан-Рязанский – Каждому аз воздам! Книга первая (страница 2)

– Какая статная женщина! Аж дух захватывает! С ума сойти! Наверно была она писанная красавица в молодые годы?

– Да Димка, это наилучший образец женщины, которых мне приходилось встречать на своем долгом веку, это эталон красоты и порядочности русской женщины. Подобные женщины в наше время уже большая редкость!

– Дед, а кто такой этот человек, что изображен на обелиске, ты никогда о нем не рассказывал? Бравый такой, умный пронзительный взгляд, живое одухотворенное лицо.

– Дмитрий, если бы этого человека не было в моей жизни, то возможно и вы, никогда не появились на этом свете!

– Вот как! – И чем же знаменит этот человек, я смотрю он заслуженный, генерал-майор, вон сколько орденов у него на груди, больше чем у тебя!

– Да Дима, он начал свою работу в разведке за десять лет до того, как встретил меня в далеком 1933 году. Дед достал из внутреннего кармана орденскую книжку и вынул из неё пожелтевшую фотографию, – Обрати внимание на петлицы – четыре кубаря, этот снимок сделан до 1935 года, когда постановлением ЦИК и СНК СССР четыре кубаря капитана, сменили на одну шпалу. Я познакомился с ним в 1933 году, он уже тогда был капитаном, я, как раз, провалил экзамены в военное училище в Киеве и был на перепутье. Ему дважды писали представление на присвоение звания Героя Советского Союза, но его ершистый характер и сумасшедшие выходки в тылу врага во время войны, так и не позволили присвоить ему это высшее звание воинской доблести в СССР. Но он никогда об этом не жалел. Наград у него и так хватало, три ордена "Красной Звезды", два ордена "Отечественной войны" обеих степеней, орден Ленина и Орден Богдана Хмельницкого II степени, а медалей за «Отвагу», "За Победу над и взятие…" без счета, эти награды говорят сами за себя.

– Я, уже видел эту фотографию, мне бабушка показывала, тут ты еще совсем молодой, стоишь с каким-то суровым военным, это он? – Да Дмитрий, это он бандит и налетчик, гроза Ряжского уезда во времена далекого НЭП в Советской России.

– Не может быть, как он умудрился из бандита стать генералом?

– Неисповедимы пути Господни, про его героическую жизнь надо писать романы. Тут к внуку подошли две симпатичные девушки, одна из них игриво обратилась к нему, – Димка, Шульга, – ты придешь сегодня на дискотеку в Дом Культуры? – Да, Марина я буду с братом Сашкой! Дед подмигнул, – Что пострел, пользуешься успехом у слабого пола? Смотри, доведут они тебя до цугундера! – Ну что ты, дед, сейчас время другое и за сомнительные знакомства уже давно не привлекают. У нас просто приятельские отношения и ничего больше. Одна из них неровно дышит к Сашке. Я другую девушку люблю! Они неспешно поднялись со ступенек часовни, и пошли к автомобилю. Прощай мой старинный друг! Мирная жизнь продолжается…

Глава первая

Александр Шульга с наслаждением растянулся на деревянных нарах, день прошел, туда ему и дорога. Впереди еще более пяти лет этого ада, этих нечеловеческих условий. Думать ни о чем не хотелось, хотелось мучительно спать, только сон мог выключить этот кошмар, который уже два с лишним года, длился не по его воле. Шульга по каторжному этапу, добрался до Колымы к концу 1938 года. К тому времени, либеральное правление в лагерях закончилось, а рассказы о новом распорядке содержания радости не прибавляли. Этот лагерный пункт, был одним из 58 лагерей Дальстроя, раскинулся у подножия сопки сплошь покрытой вековыми деревьями. Бараки довольно старые, но ближе к подножию сопки, белели срубы новых строений. Строится новая санчасть, за санчастью, несколько зеков в черных спецовках и с большими цифрами на груди, копают огромные ямы под фундамент штрафного барака усиленного режима (Бур). Столовая тоже новая, её отстроили всего два месяца назад. Шульгу поселили во втором бараке, расположенном несколько выше, совсем рядом находился КПП лагеря. Он устроился на верхних нарах, где нет вертикальных стоек, подальше от окна, это суровый Север и холодного пронизывающего ветра здесь хватает и банальная простуда, в течение недели, может с легкостью осложниться до воспаления легких и оправить тебя в мир иной. Лечения здесь никакого нет. Вообще летом здесь очень красиво из окна открывается изумительный вид на местный ландшафт. Сопки со скалистыми вершинами, изумрудное плато, речка с бурлящим потоком переходящая в перекаты и гомон северных птиц. Но всю эту райскую красоту, этот альпийский пейзаж, угрюмо венчают неказистые черные вышки с молчаливыми автоматчиками. Те, кто уже давно здесь, прекрасно знают, что в этих лагерных пунктах, закон имеет второстепенное значение и все, что ты можешь тут получить, за свой нечеловеческий труд, будет пустая баланда, да маленький островок каши. Формально, его судили по 197 статье, за превышение служебных полномочий, а потом вдруг, собрали все в одну кучу, так как существующая судебная практика изменников родины и бабников при случае, смешивала в одну кучу их действия и квалифицировала одинаково – статья 58. ч.1 УК РСФСР (контрреволюционные преступления). То есть, как говорил Шульга, Володе Назарову, соседу по нарам, – Я получил свой срок за то, что залез не на ту революционерку, на что, засмеявшись, Назаров ответил, – Выходит дорог нынче лохматый сейф, раз за пользование женским телом, судят, как за контрреволюционную деятельность! У Шульги не было претензий к судебной тройке, срок он свой получил за дело, как говорится, вначале надо было со своими бабами разобраться, но он одного не мог понять, почему их политзаключенных держали заодно с ворами и грабителями? Ведь это же не люди – это людоеды! Мало того, что они уничтожали себе подобных, можно сказать, собратьев по несчастью, так они еще умудрялись прицепом третировать нас политических. Не проходило и дня, чтобы кого-то не выносили по утрам, ногами вперед! Резали и убивали за неосторожно оброненное слово, за мизерную краюху хлеба, за отстаивание своих взглядов, которые могли отличаться от их пещерных правил. Причем в большинстве там не на что было смотреть, маленькие, плюгавенькие, щербатые, греху то зацепиться там не за что, но гонору и косноязычия хоть отбавляй. А эта, так называемая воровская феня, которая порой доводила его до белого каления. Эти воры говорили, как будто бы на русском языке, но Шульга с удивлением ловил себя на том, что не понимает и доброй половины произносимых этими странными людьми, слов. И порой он испытывал непреодолимое желание, набить всем этим невеждам морду орфографическим словарём русского языка. У этих недочеловеков, поголовно, со временем вырабатывался менталитет волка, уступил – значит слабый! Раз слабый, надо дожимать и топтать дальше! И тут же, если получил достойный отпор, начинают попутно подшучивать над неугодным, чаще, иронично унижать его своим довольно таки, злобным и воинственным сарказмом и пренебрежением. То есть напрямую они доставать уже опасались и ждали, когда он сам нарушит свод воровских понятий, дальше сходняк воров, вызов его на правило и, как закономерность, ставят на ножи. Не идти нельзя, убьют сразу на месте! Особенно бесновались не воры, а их прислужники из шестерок, но с их молчаливого согласия. Как известно в таких местах бедновато с развлечениями, а тут целый спектакль с тремя актами. Но шутки и приколы злые и бесчеловечные. Как правило они всегда заканчивались жестоким мордобитием. Известный воровской девиз: "Ты умри сегодня, а я завтра", как никогда подходил именно для этой среды! Работать они не любили, да и делать ничего не умели. Помимо воров политических очень третировала администрация лагеря, а военный конвой из солдат и офицеров, вообще зверел от малейшего неповиновения, стреляли в любого, кто посмотрит криво или не туда шагнет в колонне по пути на работу. Майор Старцев, садист и сумасброд, начальник лагерного пункта, очень любил водочку с селедочкой и порой, изрядно поддав горячительного, размахивая пистолетом, издевательски орал с крыльца администрации: – Запомните, паскуды, сталинская конституция для вас – это я! Вы никто, вы грязь лагерная! Что хочу то и сделаю с любым из вас! Я для вас закон, и я для вас мама и папа! Прибегал, матерясь, зам. начальника лагеря по режиму, отбирал пистолет и уводил его спать. А люди и так умирали ежедневно по несколько человек. Равнодушный вахтер сверял номер личного дела с номером уже готовой таблички, прокалывал покойнику грудь специальным стальным штырем и выпускал умершего, как говориться, на вольные хлеба!

Больше всего людей, помимо холода и изнурительной работы на Колыме губит странная система пайков – сколько наработал, столько и получишь. Ленинский постулат: «кто не работает, тот не ест», работает здесь на всю катушку. Иногда приходили очень большие этапы с большой земли и, так как в лагерь никогда не присылали газет и другой периодики, то новости передавались от человека к человеку, а если вдруг находился клочок газеты, то мигом разрывалась на «тарочки» – узкие полоски, для самокруток. Бумага здесь ценилась очень высоко, а радио и кино отсутствовали в принципе. Все ждали новостей, выискивали земляков с вновь прибывшего этапа и слушали новости с Большой земли, а в основном успевали перекинуться парой фраз, как там, на воле и есть ли курево, прибывших сразу загоняли в карантинный барак. Месяц полтора доходяги, прибывавшие с этапа, помещались в карантин и не выходили на работу, им просто давали передышку после многодневного изнурительного этапа. Кормили сносно и не тревожили. Это делалось для сохранения, точнее, для временного сохранения, рабочей силы. Любой лагерный пункт был рассчитан, в конце концов, на постепенное истребление всех заключенных – от голода, цинги, туберкулеза и от других болезней. Даже если природа награждала от рождения отменным здоровьем, человек жил в таких условиях всего несколько месяцев. Была середина 1941 года! Новость о начавшийся войне всколыхнула весь контингент лагеря. И принес её начальник режима во время общего собрания. Урки, обзывали его кумом, а его помощника, женственного вида лейтенантика, называли подкумком! Вообще кум или заместитель начальника лагеря по режиму имел довольно большие полномочия в этой специфической среде, даже больше, чем сам начальник лагеря. Если начальник лагеря, так называемый «хозяин» был из специальных войск МВД, которого в основном волновал только план суточной выработки, то кум, следящий за режимом содержания, обязательно подбирался из органов НКВД. От него здесь зависело все! Это, как особист при штабе полка! Это кум постепенно усиливал режим, урезал суточную пайку, работал с доносчиками, пресекал попытки побега, а работать порой заставлял по шестнадцать часов при любой погоде. Все с нетерпением ждали вестей с фронта, но информации было очень мало, знали только то, что фашисты потерпели поражение под Москвой. Многие кулаки, бандеровцы, шпионы, изменники родины, прибалтийцы не принявшую советскую власть, шушукались по углам, вот, наконец-то, большевикам придет кердык. Только Шульга ночами скрипел зубами от злости и бессилия, что он, кадровый офицер-контрразведчик, на которого Родина потратила столько средств, выучила, одела, обула, вынужден был прозябать здесь, в этом забытом богом крае. Урки еще больше распоясались, еды стало меньше, работы больше, террор конвоя усилился. Месяц назад перевели к ним в жилой барак из барака усиленного режима (бур) братьев Поповых из Читы. «Попики» как их тут метко окрестили, чувствовали себя в этой среде, как рыба в воде. Старший брат горбатый и беспалый инвалид был злющий как черт. Средний, худой, маленький, в чем дух держится у канальи, был законченным садистом и беспредельщиком. С предпоследним этапом прибился к ним еще один хлыщ, Овсянников, по кличке Овес, он приходился им племянником, высокий рыжий детина, лошадиное, землистого цвета вытянутое лицо в оспинах, сразу наталкивала на мысль, что интеллект там даже не ночевал. У Овса всегда с собой были закоцанные стиры (карты), он их крапил своим, только ему известным способом, он порой так искусно, перед игрой зарядит пулемет, то есть колоду карт, что играть с ним пустое дело. Он всегда бахвалился перед молодыми зэками воровскими прибаутками, чтобы закоцать стиры по уму, нужно не один год провести на казенных харчах у хозяина. Как только приходит новый этап, Овес тут как тут и напевая свое неизменное: «Вася, крой – грачи летят, не накроешь – улетят» Смысл этой гнусной песенки в том, чтобы выбрать простоватого арестанта по первой ходке и вовлечь в азартную карточную игру, если этого не сделать сразу, потом уже не получится, так как арестанты земляки или знакомые сразу объяснят, что за этим кроется. Позже новичку будет понятен этот бесчеловечный прием, когда он проиграет месячную норму сахара или пайку хлеба, а без пайки в лагере верная смерть, на тяжелую работу ты должен выходить каждый день. Но главным, у Овса были не карты, а животный интерес, эта тварь страсть как любил одно омерзительное занятие – он любил молодых и неопытных мальчиков. Приходит по этапу симпатичный парень в возрасте от 18 до 25 лет и ошарашено мыкаясь по углам, несколько дней привыкает к местным звериным порядкам. Он еще очень смутно представлял куда попал, зачем он здесь и чем это ему грозит. Ни лагерных понятий, ни знакомых он еще не успел приобрести. Если ты слаб духом, интеллигент по жизни, то эти скотские воровские понятия в лагере со временем травмируют его до основания. Шульге всегда было мучительно стыдно наблюдать за истощенными людьми, окончательно утратившими свой человеческий облик. А с едой в лагере была просто катастрофа. Опустившиеся люди, ели все, что мало-мальски напоминало еду, прогорклый цвета красной побежалости маргарин, промасленную оберточную бумагу, все то, что когда-то было съедобным или напоминало съедобное, или лежало рядом с ним. А так называемые воры, глумясь над человеческим желанием просто выжить, кидали им дубелую шкуру от балабаса (сало), которой утром они толпой чистили свои сапоги и с чувством собственного превосходства, ржали над человеческими слабостями, как умалишенные. Ну не сможет нормальный человек с нормальной психикой с мягким и добрым характером пожить в этом злом зоопарке. А те, которые окончательно опустились, выискивали в мусорных баках, всевозможные очистки картофеля, головы от кильки, делали смывы из порожней посуды, а вечером, собрав все эти, отдаленно напоминающие продукты, варганят себе что-то наподобие супа. Это жуткое порождение ежовской пенитенциарной системы придумано так специально, чтобы унизить и окончательно сломить волю человека. Здесь ты не человек, здесь ты подобие человека.