Александр Громов – Простолюдин (страница 5)

— Традиция.

У него на все был ответ. Вот ведь обстоятельный старикан! А главное, он ни капельки не сомневался в том, что я охотно приму всю эту мишуру и еще буду благодарен!

— Знаете что, — сказал я ему, — я уже вырос из детских штанишек.

Физиономия маркиза выразила глубокое недоумение. И тут я ему выдал:

— Оставьте себе этот герб, если хотите. Я никогда не был бароном и не буду им.

— Но вы им уже являетесь! — Монфальконе поднял бровь. — С той минуты, как государь император милостиво соизволил пожаловать вам титул, вы барон.

— Это вы так думаете.

— Это государь император так думает!

— И на здоровье. Я думаю иначе.

Монфальконе даже привстал.

— От монаршей милости не отказываются! — повысил он голос. Неужели думал смутить меня громкими звуками?

— А я отказываюсь.

— Но это невозможно!

— Еще как возможно. Я не принимаю ни титула, ни этого шутовского герба, ясно вам?

Маркиз вынул из кармана какую-то коробочку, достал из нее таблетку и кинул ее в рот. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь справиться с нервным потрясением. Шевельнул ушами. Судя по всем этим телодвижениям, потрясение и впрямь оказалось серьезным.

А когда он вновь заговорил, в его голосе зазвучал яд, охлажденный до очень низкой температуры. Жидким азотом, наверное, если не гелием.

— Значит, вопреки желанию его величества вы намереваетесь остаться обыкновенным дворянином? — осведомился он. — Не пожалеете?

— Почему остаться? — заартачился я. — Кем это я должен остаться? Я никогда не был дворянином и не собираюсь быть им.

— Но ваши предки…

— Не были дворянами, и точка. И я не дворянин.

— Но монаршая милость…

Терпеть не могу, когда диспут уходит на второй круг. По-моему, милость — это именно милость, а не обязанность. Я могу принять ее, а могу и отклонить. Бароном быть не желаю, и хватит об этом, а дворянином не являюсь по факту. Я простолюдин.

У маркиза даже уши побелели.

— Хотите поставить себя наособицу?

— Хочу, чтобы вы оставили меня в покое! — К этому я еще кое-что добавил. Старикан успел мне надоесть.

Наши желания не совпали: он еще долго не оставлял меня в покое, все нудил и нудил насчет того, какая я неблагодарная скотина, — впрочем, надо отдать ему должное: слово «скотина» он не произнес, не употребив также, в отличие от меня, и иных прямых оскорблений, но зато дал мне понять в самых изящных выражениях, кто я такой и чего, по его мнению, стою. Однако когда я, устав от беседы, заявил, что ни в коей мере не ощущаю себя чьим-то персональным подданным и потому не обязан принимать подачки, маркиз взбеленился.

Он и тут не опустился до сквернословия. Он просто вскочил и накричал на меня. Вскочив слишком резко, он взмыл к потолку и оттого рассердился еще сильнее. Он стращал меня гневом монарха, а заодно напомнил мне, чьему попечению я обязан моим спасением и лечением. Тут он попал в точку: мне и вправду стало малость неловко. Но не благодарить же моих спасителей таким способом!

Наконец маркиз ушел, очень недовольный и какой-то взъерошенный, а дюжий малый, дежуривший, как видно, за дверью в продолжение всего нашего разговора, унес его персональное кресло.

Уф-ф!

4

— Вы… вы… — Джоанна не находила слов. — Вы… просто идиот!

Все-таки нашла слово.

— Допустим, — сказал я. — А что не так?

— Вы еще спрашиваете! Во-первых, вы проявили черную неблагодарность, и, главное, по отношению к кому? К его величеству государю! По чьему приказу вас тут лечат, как вы думаете? Во-вторых…

— Стоп! Стоп! — остановил я словоизлияние дипломированной медсестры с филологическим уклоном. — Подождите. Тут я чего-то не понимаю. Если бы его величество оказался на Лунной базе в любой момент ее истории и нуждался в помощи, таковая была бы ему оказана немедленно, без лишних вопросов и ожиданий благодарности. Иначе там нельзя. Просто не выжить.

— Вы и не выжили! — крикнула Джоанна.

А вот это удар ниже пояса. Пусть истина, но слишком жестокая. Я замолчал. Джоанна продолжала распекать меня, пока не заметила, что я не отвечаю. Несколько раз тревожно окликнув меня и убедившись, что я продолжаю хранить молчание, затихла и она. Во время наших размолвок Хелен, бывало, поступала так же и всегда дожидалась, когда я сделаю первый шаг к примирению. Но то была Хелен… Наша жизнь вдвоем дошла через многие «прости» к последнему «прости».

Я пытался сам выкопать ей могилу в реголите. Попробуйте ковырять грунт, находясь в скафандре, а я на вас посмотрю. Углубившись на штык лопаты, я уткнулся в скалу. Тогда я синтезировал взрывчатку и получил-таки могилу желаемой глубины. Насыпал холмик. Он освещался солнцем один час на протяжении лунного дня. В течение нескольких лет я всякий лунный день ждал, когда придет этот час, и ни разу не пропустил его.

Потом сбежал. Не сразу — был у меня скверный период… Но я не захотел свихнуться. Струсил. Работал как вол, напрягал все силы тела и ума, чтобы сбежать без оглядки. И уже никогда не увижу, как солнечный луч, пробравшись через распадок меж двух лунных гор, заискрится на скромном холмике. На Луну мне уже не попасть. Прости, Хелен, я не смог остаться…

А эти земляне лечат меня и хотят наградить титулом за трусость! Великодушные кретины! С их императором!

Да, я оказался в незнакомом мире и не знаю, как себе в нем вести. Значит, буду делать то, что считаю правильным. И пусть я щепка в неведомом потоке, но щепка занозистая и своевольная, а почему, спрашивается? Да просто потому, что щепка — не овца.

Терпения Джоанны хватило примерно на полчаса.

— Господин барон!..

Только мне и не хватало отзываться на эту кличку!

— Господин барон…

Кому это она? Здесь нет никаких баронов.

— Константин…

Это уже лучше. Но я все еще дулся.

— Константин, ну пожалуйста…

Прощения она, конечно же, не попросила. Обычно женщины то ли выше этого, то ли ниже, но никогда не вровень. Но я и так понемногу оттаял.

— Ну?

— Не сердитесь, прошу вас. Но вы действительно поступили крайне опрометчиво. Одна только надежда, что государь сочтет ваш отказ от титула признаком временного помутнения рассудка и оставит вашу выходку без внимания. Государь добр.

— И великодушен? — подначил я.

— Безусловно!

— В таком случае он уважит мое желание остаться простолюдином.

Она принялась уговаривать меня. Слово за слово — и я понемногу начал понимать, что случилось на Земле за несколько минувших веков.

Большинство населения планеты жило не космосом, не галактической экспансией и не крылатой мечтой — нынешние земляне всего лишь хотели пристойно жить здесь и сейчас. Как и во все времена, конечно, только мы на Луне основательно забыли об этом. Сколько-то беспокойных людей отбыло с Земли — и выдохлась галактическая экспансия. Надутый шарик оказался не гуттаперчевым, он выдул сквозь прореху лишь ничтожную часть помещавшегося в нем воздуха. И застыл, как ни в чем не бывало.

Я не очень удивился, узнав, что человечество — уже несколько веков как более или менее единое — в очередной раз устало от демократии, что бы ни подразумевалось под этим словом. Мировое правительство, погрязшее в коррупции и предельно оторванное от народа, пало. По твердому убеждению Джоанны, иначе не могло и быть. Национальные и региональные правительства держались некоторое время, но в конце концов пали и они, причем без особого кровопролития. Вакуум власти? Это чересчур громко сказано. Вакуума власти не бывает, но иногда наблюдается нехватка видимой власти. Те, в чьих руках находилась реальная власть, ничего в принципе не имели против монархии и социальной пирамиды, основанной на знатности, а дворянину всегда нравится, что он дворянин, как и князю нравится, что он князь, но вот вопрос: устроит ли простолюдина его статус? Приемлемый уровень жизни ему обеспечат роботизация всего — ну почти всего — производства и некоторые социальные гарантии, однако как же быть с неуемным человеческим тщеславием? Выход нашелся, и очень простой: поверстать в дворяне миллион-другой сподвижников и принять декрет, согласно которому дворянство отныне будет наследоваться как по мужской, так и по женской линии. Также и передаваться через брак. И через усыновление. Чуть позже принять уточнение к декрету: он имеет обратную силу. Этого достаточно: любой, кто может проследить среди своих предков хотя бы одного дворянина, сам автоматически становится дворянином. Ну а то, что большинству из них приходится трудиться на работах, не поддающихся роботизации, или жить у титулованной знати в слугах и прихлебателях — уже детали. Недаром же в одном из древних языков созвучны слова «дворянин» и «дворовый»…

— Зато гармония, — убеждала меня Джоанна. — За особые заслуги дворянину могут пожаловать титул, а вместе с ним поместье или фабрику, и все дворяне это знают…

— Поэтому из кожи вон лезут?

— М-м… кто как. Но многие — да!

— Так значит, на Земле к данному моменту вообще не осталось простолюдинов? — спросил я.

— Похоже, вы единственный.

— Значит, уникальный.

Готово: я определил мой статус. Это бодрило. Теперь осталось лишь убедить землян в том, что я не какой-то там барон.