Александр Громов – Простолюдин (страница 28)

По идее браслет понимал некую систему команд и транслировал ее корабельному компьютеру, да вот проблема: я-то не имел никакого представления о ней. Может, в библиотеке Лунной базы я бы в два счета нашел нужный файл, но где я, а где Лунная база?.. И почему Инфос не подскажет мне, коль скоро намеревается выставить меня с планеты?

Э, а не дурак ли я? Ведь есть же императорская библиотека, и я числюсь в ней ретробиблиотекарем!

Картинка открылась прямо в воздухе, едва я потребовал вывести мне искомую информацию. Анимационный ролик был сделан так, что его понял бы и дебил, а не забыл бы и склеротик. Команд проще этих я не видывал. Я дал отбой, и картинка исчезла.

— Готова?.. Держись крепче… Принять на борт капитана!

Мир мелькнул и исчез — с такой скоростью мы были втянуты внутрь. Столь же квалифицированно и непринужденно земная ящерица хамелеон втягивает в пасть свой язык с прилипшей к нему мухой. Корабль сглотнул нас. Джоанна взвизгнула, но зря она вцепилась в меня обеими руками — язык знал свое дело. Вот если бы я приказал принять на борт не капитана, а груз, не предупредив корабль о хрупкости оного, нас могло бы и шатнуть — так, слегка.

— Приветствую на борту, капитан, — раздалось звучное контральто, и стены осветились.

Мы оказались в большом помещении довольно унылого вида. По-видимому, это был отсек для крупногабаритных грузов. У левой стены имелся подъемник, а рядом — очевидно, на всякий случай — обыкновенная лесенка с тонкими перилами. Никаких излишеств, все хорошо продумано и очень рационально — значит, легко разберусь. Наверное.

Мои опасения пока не оправдывались: корабль не попытался запереть нас в себе и немедленно стартовать, едва мы оказались внутри. Он не зарастил входной люк и вновь выдвинул язык, едва мы с него сошли.

— О чем задумалась? — спросил я Джоанну, когда мы немного освоились.

— Прикидываю, как далеко улетит эта штука, если она летает на спирту, — съязвила она. — И улетит ли куда-нибудь вообще, если простоит тут неделю.

— Злыдня. Обещаю больше не пить.

— Хотя бы не напивайся.

Я поклялся, что было легко, учитывая мои свежие воспоминания о похмелье. Интересно, знала ли Джоанна, что «Сойка» заправляется вовсе не спиртом?

Потом я попросил жену помолчать и стал водить ее из отсека в отсек, прикидывая на ходу, что тут и как. Самое любопытное: здесь все было готово к приему двадцати пассажиров. Именно двадцати, как я и говорил Рудольфу. Это что же, Инфос согласился с моим предложением? Император отказался, а этот согласен?

Не «уговорит» ли он заодно и императора? А тот — семью и доверенных лиц?

Я слегка расслабился: было не похоже, чтобы корабль стартовал всего лишь с двумя пойманными пленниками. Инфос молчал. Мы с Джоанной добрались до ходовой рубки. Насколько же она была удобнее того закутка, в котором я ютился во время полета к Земле! Я даже залюбовался: ничего лишнего, а все, что нужно для работы, удобно, функционально, эргономично и радует глаз. Вот она, подлинная красота!

И ведь «Сойка», насколько я помнил, никогда не считалась техническим шедевром — так, заурядный транспортный кораблик. Какие же чудеса рождал человеческим ум в эпоху галактических экспедиций!

— Внимание, капитан! — сказал мне технический нешедевр. — В рубке находится посторонний неопознанный человек.

— Под мою ответственность, — буркнул я, и корабль заткнулся. То-то же! Всякий компьютер еще станет учить меня, кого мне водить в ходовую рубку, а кого нет! Или подозревать в слепоте и глухоте.

— Слышишь? — сказал я Джоанне. — Корабль считает, что ты посторонняя.

— Еще чего! — возмутилась она. — Сам он посторонний! Кто просил его появляться, может, ты?

— Я не просил. Но может оказаться, что он очень кстати.

Заняв капитанское кресло, я быстро разобрался, как вывести на экран архаичного монитора диагностику систем корабля. Замелькало и запестрело. Корпус — норма, двигательный блок — норма, топливо — норма, жизнеобеспечение — норма, антиграв — норма, связь — норма… Я в общем-то и не сомневался. Если Инфос и желал уничтожить меня, то не таким пошлым способом. Он просто хотел, чтобы я покинул Землю и не возвращался.

Все равно что-то не клеилось в моих умозаключениях. Я взъерошил волосы и принялся рассуждать. Если Инфос желает именно этого, то почему мы еще не летим? Я сам должен скомандовать старт? Выходит, мне оставлена некая свобода воли?

Проверим…

— Пошли отсюда, — сказал я Джоанне. — Мы не летим этим рейсом.

Язык послушно выбросился на песок вместе с нами. Но лишь когда мы отошли от корабля на порядочное расстояние, я понял, что был прав. (А до того сердечная мышца в моей груди сокращалась гораздо чаще, чем это полезно для здоровья.) Инфос не выпихивал меня на Луну грубой силой — он предоставил мне самому решить, как быть дальше. Полетишь — и будешь жить, возможно, долго и наверняка уныло; пренебрежешь, останешься — и кто знает, чем тут все кончится. С большой вероятностью кончится печально. Будешь по-прежнему таскать на себе свой шестикратный вес, зато, вероятно, недолго…

Что означает сама возможность такого выбора? Не слишком ли Инфос снисходителен ко мне? С человеческой точки зрения его выбор в данной ситуации невелик: если кто-то упорно и не останавливаясь ни перед чем хочет убить тебя, а тебе это не по вкусу — устрани его. Засади в тюрьму или психушку, покалечь, в крайнем случае — убей. Это человеческая логика, но она по идее должна быть универсальной для всякого, кто хочет еще пожить, и тем более для Инфоса, не страдающего предрассудками насчет неприкосновенности чьей-то там личности. Странно, что эта логика, похоже, не действует. Не исключено, что мой противник просто развлекается, играя со мной, как кошка с мышью, потому что иначе ему скучно. Может ли саморазвивающийся кибернетический умник заскучать, устав от жизни?

Не похоже. Он еще младенец, а младенцы от жизни не устают. От всесилия они тоже не устают, потому что у них его нет. У Инфоса еще все впереди, включая и всесилие.

Пока у него всего лишь превосходство над слабыми.

Но ведь должен же он понимать: если я останусь на Земле, то не отступлюсь. Он куда лучше меня изучил людей и прекрасно знает, какие фрукты иной раз попадаются среди них. И чем, спрашивается, я отличаюсь от тех его недругов, которых он уже растоптал?..

Принципиально — ничем!

Поймав мышь, кошка приканчивает ее, наигравшись. Но Инфос позволяет мне уйти, не ввязываясь в игру, где мое поражение неизбежно. Добряк, ничего не скажешь!

Уйти — и жить той «жизнью», от которой я сбежал?

Остаться — и ждать, когда тебя уничтожит неведомая сила?

Не люблю таких дилемм, да и кто их любит?

Джоанна долго молчала, пристально глядя на меня, — гадала, что я имею в виду под «этим рейсом».

— Мы не летим? — не выдержала она наконец.

— Почему не летим? Еще как летим.

— На Луну? — Голос ее дрогнул.

— В столицу, — сердито сказал я. — Иди уложи вещи и закажи флаер. А это, — указал я на корабль, — конечно, очень здорово, но знаешь, мне никогда не нравился навязчивый сервис…

Мы улетели на следующий день. Корабль начал таять несколько раньше.

7

В Северном полушарии — а императорская резиденция помещалась на поверхности именно этой половины геоида — стояла зима. Красиво — не описать. Тому, кто до сих пор видел снег только внутри холодильных агрегатов, сама человеческая природа велит ахнуть при виде остроконечных заснеженных гор и заснеженных же деревьев. Я и ахнул. Земные Альпы не имели ничего общего с Альпами лунными: вроде и высота примерно та же, а какой контраст! Я почти влюбился в крайний север Апеннинского полуострова; если бы не холод, редко случавшийся на Лунной базе и никогда не посещавший мое ленное владение, — влюбился бы бесповоротно.

Когда-то по этим краям слонялись воинственные галлы и Ганнибалы, потом здесь поселились веселые итальянцы, по всякому поводу плясавшие не то тарантеллу, не то моцареллу, еще позднее полуостров наводнили африканцы, за ними китайцы, следом еще кто-то, и весь этот многонациональный коктейль за минувшие века хорошенько перемешался. Столица так и называлась — Столица, поскольку с исчезновением бывших государств, больших и малых, на планете не осталось иных действующих столиц. Бывших и местных — сколько угодно, но они не в счет.

Что было здесь при итальянцах, никто не помнил, и я перестал спрашивать. Наверное, среди всех этих гор, хвойных лесов и глубоких озер невозможной синевы жили в особняках или даже замках какие-нибудь владетельные князья и финансовые тузы — а впрочем, может быть, и нет. Им ведь, владетельным и финансовым, подавай не только красоту, но и удобные дороги. Так что очень может быть, что, скажем, вон у того прекрасного озера лепилась к скалам нищая деревушка с неграмотным населением. Воздушный транспорт, само собой, поправил дело, а антиграв и вовсе изменил до неузнаваемости. Ведь не должно в раю земном быть нищих и неграмотных? Вот их и не стало, а куда они подевались, никому не интересно.

Императорский дворец, выстроенный на вершине большого холма, был громаден и украшен, кажется, всеми архитектурными излишествами, какие только мог придумать беспокойный человеческий ум. Со стороны фасада дворец нависал и подавлял, но если совершить прогулку и посмотреть на него с порядочного расстояния сбоку или сзади, выглядел довольно мило. В дворцовый комплекс входили и другие постройки, несколько менее помпезные, а вокруг комплекса по холмам и распадкам высились там и сям остроконечные, украшенные шпилями и башенками крыши дворцов высшей знати, стояли более скромные дома придворных невысокого ранга и аккуратные, но скучные многоквартирные корпуса для нетитулованной обслуги. Добрая половина построек Столицы находилась в ведении министерства двора. Дежурный секретарь министра выделил нам с Джоанной новые апартаменты: небольшой, довольно уютный коттедж, прилепившийся к крутому склону холма. Судя по его (не холма и не коттеджа, а секретаря) отменной любезности и чрезвычайной уважительности лакея, подсобившего нам с вселением, мой негласный ранг среди баронов вырос по меньшей мере на один пункт, если не на два. Вряд ли Рудольф рассказывал кому-нибудь о том, как мы с ним спина к спине пинали акул в лагуне, да ведь императорская челядь это видела, а без болтовни ей жизнь не в жизнь; обычай же лишать языков чрезмерно болтливых слуг стал бессмысленным еще во времена всеобщего распространения грамотности.