Александр Гриневский – Аргиш (страница 4)
Затихло наконец. Выдохнул.
Оглянулся, а вокруг – пустота. Никого рядом. Позвонить некому. Нет друзей, знакомых нет – один.
Жена с сыном в Канаде, а я здесь, в Москве, в пустой квартире с выключенным телефоном и пугаюсь каждого шороха.
Вот и запил. А что ещё оставалось? Сам ведь тогда эту формулу озвучил: своим – не отдавать, свои – не убьют.
Через полгода с небольшим вылез из этой жопы. Зашился. Начал потихоньку свой бизнес раскручивать. Никаких финансовых операций – Боже упаси, только производство. Медленно, шаг за шагом, копеечка к копеечке, зато какая-то уверенность появилась. Хотя… какая в нашей стране может быть уверенность? Живём сегодняшним днём, в завтра не заглядываем.
Вот только вечерами, когда дома один, когда очередная полулюбовница домой отъедет… Странное ощущение наваливается – словно старость наступила. Пустота обволакивает. Ты-то сам ещё живёшь, а вокруг никого – все друзья-знакомые поумирали. А может, наоборот – это я для всех умер?
Вроде ничего принципиально не изменилось, но время после отъезда ребят понеслось бешеным аллюром, сбоя и взбрыкивая.
Оказалось, не всё так просто с этой речкой. Губернатор-то – в Архангельске, а речка – на Тимане. Растояньице – о-го-го!
Но надо отдать должное – только раз перезвонил. Предложил любой заброс по Архангельской области: мол, на Вонгу лёта больше четырёх часов да с дозаправкой. Андрюха замялся – уже свыкся с мечтой, уже сочинил себе эту речку. Губер понял, сказал, что даст ответ на следующей неделе. И позвонил – всё улажено, летите!
Отступать стало некуда. Проступил костяк поездки.
А весна тем временем набирала силу. С крыш лило, снег плавился на солнце.
Алкаши, стреляющие мелочь возле дверей магазина, уже не стремились в свои норы, отогревались на солнце. Заворожённо рассматривали даль, налитую синевой, и на лицах, задубевших от спирта и мороза, порой проступало детское удивление – смотри-ка, зиму пережили!
Вскрылась Волга, но Хотча всё ещё стояла накрытая льдом.
Справные мужики в ватниках нараспашку, часто перекуривая, уже гребли снег возле лодочных сараев.
Сороки, пропавшие куда-то зимой, затрещали, затараторили, бессмысленно перелетая с дерева на дерево.
Дома не сиделось, не работалось. Тянуло на улицу, на солнце.
Странное дело – зимой этот городок был уютен, заметён по ноздри снегом, сонно заморожен, оторван, занавешен метелями, а сейчас – весной – он стал тесен, неказист, грязен, хотелось вырваться из этих кривых мелких улиц на простор, вдохнуть полной грудью ветер, дующий с Волги.
У него был свой маршрут и маленькая фляжка с водкой.
По узкой кривой улочке, состоящей из пяти домов, мимо голубятни, где в нагуле сидели нахохлившиеся голуби, по заледенелой тропинке в сосновый бор – солнце, ветер, жёлтые стволы сосен на фоне ноздреватого снега, верхушки раскачиваются над головой. Мимо кладбища – кое-где уже между могил протоптаны тропинки, а вон – яркое пятно искусственных цветов, косо воткнутых в снег. На берег Волги – простор, серый лёд вдоль берега, тёмная полоса воды чуть рябит волной, катится куда-то.
Выходил на мостки, садился, свесив ноги, и доставал фляжку. Отпивал мелкими глотками. Старался ни о чём не думать – только смотреть и чувствовать. Не всегда получалось.
Одно было ясно – страх и злость, что загнали его по осени в этот городок, отступили. Не исчезли, не растворились, просто отступили на время.
Весна! Весна! Ещё подёргаемся! Поживём. Впереди ещё река, тайга, вертолёты, костры – есть ещё жизнь впереди! Подумаешь – рак. Хрен с ними – с этими метастазами. Замерло всё пока. Все там будем, ничто не вечно. Главное, что не завтра… Есть ещё время. Есть.
Изжил себя городок, изжил. В Москву надо возвращаться. Готовиться к походу. Лодки, амуниция… всё продумать, закупить.
Понимал, что никто, кроме него, заниматься этим не будет. Его идея – он паровоз – ему и тянуть. Не расстраивался, не злился, даже нравилось – всё сделает сам, будет что ребятам вспомнить.
Вот только бы Виталик сумел Вадьку уговорить. Если у него не получится, придётся самому пробовать. А здесь как раз облом-то и может случиться. Разругались вдрызг. Конечно, я виноват. Что с него возьмёшь? Ведь ребёнок ещё, по сути… И не расскажешь ему всего. Ладно, вот вернусь в Москву, тогда…
Он уже представлял себе московскую квартиру, заваленную вещами. Запах резины, исходящий от лодок, стопку энцефалитных костюмов на кресле, груду новых ватников в углу, матовый отблеск котелков; вон топоры прячут остроту в брезентовые чехлы; вон список снаряжения с вычеркнутыми строчками на столе.
Всё! Квартиросъёмщикам звонить завтра. К майским пусть квартиру освобождают. Хватит здесь киснуть, дела надо делать.
Лето накатило жарой, духотой и машинным гулом разогретого города. Взгляд зарывался в полуобнажённые женские тела, в неосознанной надежде увидеть потаённое. Холодное пиво плескалось в пузатых кружках, взывая к доступному блаженству. Вечера шелестели листвой.
Проблемы валились как из дырявого мешка. Над поездкой навис огромный знак вопроса. У Кольки задержали станки на границе. Инфаркт у отца Виталика.
Андрюха костенел лицом, молчал и верил, что всё сложится. Не дёргал ребят, не суетился – ждал. Ждал до последнего, ждал, что всё обойдётся.
И ведь действительно рассосалось! Худо-бедно наладилось – на нервах, на сжатых до скрипа зубах.
Едем!
Завтра.
Вадька бы только не взбрыкнул в последний момент.
На постели, не раздеваясь.
Настольная лампа повёрнута – полумрак в комнате. Собранные вещи – грудой. Машина придёт в семь. Можно выдохнуть.
Позвонить или всё же не стоит? Умерла так умерла. Вернее, я умер… Усмехнулся.
Смотрел на телефон, физически ощущая его всесильность – набрать номер – и вот… её голос.
Почему всё одновременно? Почему время не растянулось? Когда не надо, оно тянется бесконечно долго – звереешь от тоски, что ничего не происходит, словно бредёшь в тумане и нет ориентиров. Почему сейчас всё собралось в кучу, закрутилось жгутом – и только рвать?
В который раз перебирал по времени, по дням, по чувствам, стараясь найти потаённый смысл случившегося.
Ведь как в кино… В пошлом замыленном сериале. Он – врач с наметившимся будущим. Она – сопливая стажёрка. Он – женат, взрослый сын. Она – только закончила институт. Любовь, метания, страсти по телу. Разрыв, горечь утраты – конец фильма, титры.
Наверное, вначале всё шло по этому сценарию. Даже внимание на неё сразу не обратил. Всегда нравились невысокие, крепко сбитые, светловолосые, весёлые. Она была высокой и худой, даже не стройной, а именно худой. С задумчивым, немного сонным лицом. Стрижка под мальчишку.
Но этот взгляд! Вот взгляд-то и зацепил, заставил обратить внимание. Глаза широко распахнуты, и в них – душа наружу – вся она здесь, в этом взгляде, словно отдаёт себя, доверяет себя этому миру, – детский восторг и изумление, скрытая нежность, слепая готовность поверить, пойти следом, только позови.
Вот и позвал. Интересно стало, есть ли что-то ещё, кроме этого взгляда. Интрижка… каких было много.
Блуждания летними вечерами по московским улочкам, портвейн с мандаринкой из пластиковых стаканчиков возле памятника Нансену, невнятная постель на квартире у подруги, сигарета, выкуренная на балконе, и странно переплетённые ветви рябины и клёна – рукой можно дотянуться… И всё должно было перейти к плавному завершению. Что, казалось, ещё можно получить кроме восторженного хлопанья ресниц и лёгкого щебетания глупенькой двадцатитрёхлетней девушки?
Жена? С женой всё хорошо. Столько лет вместе. Какая это измена? Это просто крохотный отрезок своей личной жизни. Любовь? А что такое любовь?
Нельзя рассматривать любовь вне времени. Всегда присутствуют два понятия: тогда и сейчас. Можно ведь и тридцатилетнее сожительство называть любовью. Только насколько соотносится любовь – та, что в начале, с тем, что…
Оказалось, не всё так просто. Не москвичка. В семнадцать – из дома. Институт, общежитие. Парень-альпинист – съёмная квартира, попытка жить семьёй. Ещё один парень, ещё одна квартира – замуж, поездки по заграницам, три года вместе, на грани развода – надоел, всё надоело.
Она уже пожила! В маленький отрезок жизни вместилось многое – неустроенность, одиночество, надежды, радость, разочарования, утраты.
И возникло понимание, интерес… потянуло друг к другу. Зацепило.
Но ни о какой любви разговор не шёл – даже и не думал примерять к себе это слово. Встречались. Им было хорошо вместе. Год.
И даже когда неожиданно вызвала его…
Сидел в машине, валил снег, дворники сметали мокрую кашу со стекла, ждал. Открыла дверь, втиснулась рядом на переднее сиденье, улыбнулась – на лице капельки от растаявшего снега – выпалила: «Я ушла от мужа, не могу больше врать».
Тогда он не почувствовал ничего, кроме раздражения – навалились новые проблемы. Нет, не у него – у неё. Он, конечно, замешан, но так… с боку припёку. Где жить будет? На что?