Александр Гриневский – Аргиш (страница 38)

Вернулась трясущаяся, замёрзшая, но довольная. Глаза так и сияют. Заставил её надеть свой свитер.

Сидели, смотрели на воду. Не хотелось ни о чём думать, но река… Река заставила вспомнить… вернула в реальный мир, где нужно было действовать – выживать.

– Надо вернуться в лагерь, – прервал молчание Вадим, – ушли они, наверное…

Вера даже головы не повернула. Смотрела на несущуюся мимо воду.

– Они же сожгли всё! Ну сама подумай, что им там делать? Уже сутки прошли.

– Вадим! Завтра! Ведь решили. Зачем ты опять? А если они не ушли? Если ждут? Нам нельзя ошибиться.

– Ладно, Вера. Сделаем, как ты говоришь. И если так… то давай уж тогда действовать наверняка – пойдём в лагерь завтра к вечеру. Если они нас ждут – то ждут рано утром. Это простая психология. Любое дело стараются начать с утра, вот они и станут рассчитывать, что мы явимся под утро.

Они ещё долго сидели у реки.

Уже в который раз Вадим спрашивал себя, почему здесь – на берегу, среди камней, под нависающей скалой, где было их лежбище, на вершине обрыва, где они собирали ягоды, – он совсем не ощущает опасности? Вот в лесу было совсем по-другому… там было тревожно.

И ещё… он хотел спросить Веру, но боялся показаться слабым, надеялся, что она заговорит об этом первая. Что делать с мёртвыми? Ведь почти три дня! Они ведь уже… От одной этой мысли его начинало трясти. Гнал, старался не думать.

Не спрашивал, и Вера молчала.

Они вернулись в своё логово под скалой, на подстилку из мха.

Всё изменилось… Их бездумное счастье потерялось где-то на берегу реки, подхваченное и унесённое вниз потоком. Лежали рядом, касаясь друг друга, но каждый думал о своём.

Вадим думал, что каждый человек существует в своём собственном мире – прозрачном, невидимом для других – словно мыльный пузырь. Порой эти мыльные пузыри соприкасаются. А вот могут ли эти пузыри слиться? Может ли быть один общий мир на двоих? Нет, наверное… Так не бывает.

Человек по своей сути одинок. Только любовь может противостоять одиночеству. Но ведь любовь не может существовать вне времени? А внутри временного процесса ничего не остаётся неизменным. Значит, будет меняться и любовь. И в каждом человеке она будет жить и меняться по-своему. Вот и получается – соприкоснуться на какое-то время миры могут, а стать единым миром для двоих – нет.

Стемнело. Начал накрапывать дождь.

Холодно. Прижимались друг к другу, стараясь согреться.

– Я тебя давно хотел спросить… Когда дед умер… Ты там на берегу какое-то слово прокричала…

– Аргиш?

– Да. Что это?

Молчит. Не видно, а кажется – смотрит исподлобья.

– Сложно…

Аргиш – это поезд или караван по-вашему. Мы кочевники, мы всё время переезжаем с места на место. На оленях. По тундре. Вещи на нарты грузим, везём на новое место.

– Понятно. Хотя… А почему ты это слово тогда выкрикнула?

Опять молчит, только прижимается крепче. Лицо повернула – дыхание горячее.

Вздохнула тяжело. Легла на спину, чуть отодвинулась, но голова всё ещё на его плече.

– Разные мы. Русские и ненцы… отношение к жизни. Вы оседлые. У вас есть дом. Вы уезжаете, но возвращаетесь домой. Вам есть куда вернуться.

У нас нет дома. Чум не дом. Мы едем с одного становища на другое. Наша жизнь – это путь. Удобное место нашли – остановились. Но это – не дом. Мы уйдём с этого места и никогда больше сюда не вернёмся.

Крупная капля прилетела откуда-то сверху, из темноты, и разбилась о его лоб. Зашевелился, отёр рукой.

Она облокотилась на локоть, нависла лицом.

– Кочевье – это Аргиш! Всё: и сборы в дорогу, и переход по тундре, и поиск нового места для зимовья. И то, что с нами случается в дороге – это тоже Аргиш.

Короткая остановка, и новый Аргиш.

Аргиш – это путь, движение.

Вся наша жизнь – Аргиш!

Кричала… Умер деда – закончился его Аргиш здесь. Начался новый Аргиш – в страну мёртвых.

День четвёртый

Они подошли к лагерю, когда солнце поднялось высоко.

Как и в прошлый раз, зашли со стороны прогала, выходящего на реку.

Чума не было. Груда обгорелых обломков на месте, где он стоял. Нет палаток. Только поляна – грязная, неопрятная, вытоптанная.

Лежали за тем же поваленным деревом – ждали, всматривались, прислушивались. Всё как тогда… Только было их – двое, а не трое.

Вадим вспомнил, как Колька вдруг неожиданно встал и пошёл.

Может, так и надо? И будь что будет? Что мы вылёживаем? Тогда мы тоже долго ждали. И что? Если они не ушли, если там…

Додумать не дала Вера – зашептала:

– Пойду! Я женщина, они стрелять не будут. Лежи. Увидят, что одна – выйдут. Может, они стреляют, потому что сами боятся. Меня – не испугаются – девчонка…

– Нет! Как-то это неправильно. Не хочу тебя одну отпускать. Вместе пойдём.

– Вадим, подумай. Зачем вдвоём?

Очень хотелось с ней согласиться – пусть командует. Лежать за деревом, не высовываться – просто ждать. И нужно-то всего лишь самому поверить, что она права, – всё логично – ведь действительно больше шансов, что в девчонку стрелять не будут, вот пусть и идёт. Знал, что не сможет. Если он сейчас поддастся страху, если отпустит её одну – всё будет кончено. Ему не быть рядом с ней. Больше того, непонятно – как он с этим сможет жить дальше?

– Вера! Нет! Даже если всё будет, как ты говоришь… Они ведь тебя не отпустят, а мне что делать? Обратно бежать? Под камнем прятаться?

Лежит рядом, плечом прижимается. Молчит.

– Нам обязательно надо в лагерь? Так?

– Да.

– Вот и пойдём вместе. Сейчас встанем и пойдём. Нет там никого, я уверен, ушли они. Ну? Встаём!

«Ага. Как Колька…» – подумал про себя.

Шли открыто, не пригибаясь. Вера старалась идти на шаг впереди, словно собой прикрывала.

Он не ждал выстрела. Отчего-то верил, что прав, – нет там никого, ушли. От другого щемило сердце, и страх липким потом проступал на коже. Боялся увидеть трупы. Где они? Сжечь же их не могли? Это какой костёр нужен? Закопали? Вряд ли… Не станут возиться. Свалили где-нибудь в кучу и забросали ветками. А нам что делать?

Вышли на середину поляны. Остановились.

Из кустов выпорхнула какая-то мелкая птица. Быстрым зигзагом очертила поляну и уселась на ветку дерева.

Они простояли несколько минут, не двигаясь, словно специально предлагая себя тем, кто их выслеживает.

Да и самим нужно было убедиться, что кроме них здесь никого нет. Только тогда можно начинать что-то делать, поверив, что будешь жить дальше.

Вадим затравленно озирался – искал взглядом и боялся увидеть…

Огромное кострище вместо чума. Чёрная обгорелая печка – посередине; вон – бок чайника выглядывает среди головешек. На земле разбросаны обгорелые шкуры, какие-то тряпки. Два пятна примятого беломошника под деревьями, где стояли палатки.

Вера подняла с земли обгорелую с одного бока оленью шкуру, повертела в руках, отбросила.

Быстрым шагом пересекла поляну. Пошла вдоль мелкой поросли кустов, что росли по краю. Смотрит внимательно, будто ищет. Присела на корточки, зашарила руками в переплетении веток. Распрямилась – держит в руках что-то. Обернулась – показывает.

«Это же кусок оленины, – сообразил Вадим. – Точно! Мы же через эти кусты бежали, когда Колька шест сшиб».

Медленно обходили поляну, двигаясь навстречу друг другу. Ничего больше не обнаружили.