Александр Грин – Всемирный следопыт, 1930 № 12 (страница 10)
Арестованные, окруженные спешившимися уланами, топтались на месте, движением стараясь согреть зябнущие ноги. День был морозный, ясный, от сосен падали на снег синеватые тени. Застывшее море было как безжизненная пустыня, глазу необозримая.
Артур провел последнюю ночь в холодном сарае, ему хотелось спать и не было охоты разговаривать с обреченными на смерть товарищами. Но когда заметил, что один из молодых батраков весь дрожит и стучит зубами, он подошел к нему.
— Август, как тебе не стыдно! Ты дрожишь перед этим несознательным элементом (Артур кивком головы указав на улан). Революционер должен просто смело глядеть на смерть.
Батрак широко раскрыл глаза и проговорил заикаясь:
— К-к-ак ты д-думаешь: сколько с-се годня градусов? Я д-думаю — градусов пятнадцать. А я без полушубка: взяли пряма с работы…
Артур, краснея, ответил:
— Ну, извини. Я не заметил.
Подошел садовник. То расстегивая, то застегивая красными пальцами среднюю пуговицу бараньей шубы, крытой серым сукном, он робко обратился к Артуру:
— Ты, Артур, может быть, об’яснил бы им, — он указал на улан, — рассказал бы им по-русски о моем деле. Нельзя же человека убивать неизвестно за что…
Уланы, опираясь на короткие кавалерийские карабины, тупо и сонно смотрели на осужденных. От солдат несло запахом спирта.
Артур ответил нетерпеливо:
— Не говори глупостей. Пьяные солдаты тут не при чем. А полковники знают, за что нас расстреливают…
Из местечка прискакал вестовой и что-то доложил ротмистру. Тот еле тронул коня и отдал приказ вахмистру.
— Бунтовщики, по местам! — скомандовал вахмистр. — К соснам!
Спотыкаясь в рыхлом снегу, вся группа арестованных направилась к соснам. Два улана принесли веревки.
Из местечка собирался народ — торговцы, базарные бабы, ребятишки, рыбаки; не подходя близко, наблюдали за тем, что делается у опушки леса. Первым привязали пожилого батрака, за ним молодого в рваном полушубке; оба они молчаливо и покорно сами стали к дереву. У садовника подкашивались ноги, — улан, путаясь в длинной шинели, поддерживал его. Рядом с Артуром стоял молодой батрак в одном лишь пиджачишке. Он жаловался: «Скрутили как мешок с зерном. А ведь я еще живой — больно…»
Артур тихо говорил вязавшим его уланам:
— Не верьте вашим офицерам, — мы не разбойники, мы боролись за народ…
Уланы угрюмо поглядели на него и отошли.
Взвод солдат выстроился перед обреченными на расстрел. Но ротмистр почему-то медлил отдавать последнюю команду.
Старший батрак сказал младшему:
— Мне надоело ждать. Скорее бы…
Голос младшего прозвучал надеждой:
— Может быть, еще не решено. Может быть, сейчас отдадут приказ освободить нас…
Артур услышал последние слова. И на миг — только на миг! — допустил возможность освобождения, вообразил, как они впятером уйдут отсюда по скрипучему снегу, вдоль моря, под ослепительным зимним солнцем. Он даже рванулся вперед.
Веревка, врезаясь в тело, напомнила о действительности. Артур стал думать о том, что сказать товарищам в последнюю минуту, но не мог найти подходящих слов, — все слова казались ничтожными и ненужными. Вдруг он заметил, что к отряду приближаются два улана верхом и между ними пеший в шубе нараспашку. Артур узнал аптекаря Зирниса. Его подвели к осужденным. Он снял бобровую шапку, рукавицей отер пот с разгоряченного лба и бодро сказал:
— Здравствуйте, товарищи! И я иду туда же, куда и вы…
Его привязали к сосне рядом с Артуром.
Артур спросил:
— Зирнис, почему же тебя?
Аптекарь растерянно улыбнулся.
— За дружбу с тобой. Мне говорили: «Ты лечил разбойника, так отправляйся с ним одной дорогой…»
Артур побледнел. Прошла долгая минута. прежде чем он снова заговорил внезапно охрипшим голосом:
— Зирнис… Ни перед кем на свете мне не была так неловко, как перед тобой. Я не могу смотреть тебе в глаза… Прости!
Аптекарь снова улыбнулся и дернул связанной рукой:
— Нечего прощать — судьба: видно, отплясал я свое время. Девок сколько перецеловал…
Он замолчал на миг и продолжал с трепетной страстью в голосе:
— По-приятельски я скажу тебе: безумно хочется жить еще…
К месту казни под’езжал уланский полковник, окруженный офицерами и верховыми в штатском, местными помещиками. Из толпы выделился высокий толстый человек, известный рыбопромышленник, подошел к полковнику и, сняв шапку и шагая рядом с лошадью, начал что-то говорить. Полковник остановил меня. Раздался пискливый, дребезжащий голос, — не верилось, что таким голосом говорит грузный полковник с орлиным носом.
— Молчать! Я знаю, что делаю. Я знаю: ваш аптекарь лечил бунтовщиков, а вы смеете просить за него… Марш!
Полковник взмахнул нагайкой. Рыбопромышленник моментально отскочил в сторону.
Артур дрожал. Срываясь на каждом слове, он крикнул ближайшему улану:
— Солдат, убей… убей сперва твоего полковника, потом меня…
Последняя сцена была коротка. Команда, залп. Дернулись пронзенные пулями тела и поникли головы…
Полковник издал приказ: три дня оставить расстрелянных на месте казни. Приказ был исполнен. Лужи крови застыли на снегу и желтом песке. Красные сосульки свисали с простреленных рук и пальцев. Голова Артура склонилась к левому плечу, в сторону аптекаря, — казалось, парень хочет что-то шепнуть соседу.
На другой день подул сильный северо-западный ветер, громады туч поползли по небу, и повалил снег. Он наложил мягкие повязки на кровавые раны, одел убитых в белые саваны. Качаясь по ветру, стонали сосны. А с застывшей морской пустыни доносился далекий гул: там, где-то за ледяными полями, шумела свободная морская волна и в ярости кидалась на ледяные глыбы.
25 ЛЕТ НАЗАД
Массовые забастовки (Путиловский завод, Баку, Сормово, Варшава) второй половины 1904 года явились предвестником новой революционной полосы в русском рабочем движении. В первые дни января 1905 года началась всеобщая забастовка в Петербурге. К 8 января здесь бастовало уже 150 тысяч человек.
К этому периоду относится развитие деятельности «Собрания фабрично-заводских рабочих», организованного в 1903 году Гапоном. Целью этого «собрания» было переключить революционность масс на рельсы «организации самопомощи и взаимопомощи и проявления своей разумной самодеятельности во благо родины» (слова Гапона).
Это движение «перерастает свои рамки и, начатое полицией, в интересах полиции, в интересах поддержки самодержавия, в интересах развращения политического сознания рабочих, это движение обращается против самодержавия, становится взрывом пролетарской классовой борьбы», — писал В. И. Ленин.
Охранник Гапон, толкаемый массовым движением, очутился на короткое время на гребне революционной борьбы. Парализуя революционность масс, Гапон выбрасывает лозунг мирного шествия к царю с просьбой улучшить положение.
9 января тысячи безоружных рабочих с женами и детьми отправились к дворцу.
Народ еще верил в «царя-батюшку», который заступится за рабочих, умиравших от истощения и непосильных работ на фабриках и заводах.
«Мы, рабочие, пришли к тебе. Мы, несчастные, поруганные рабы, мы задавлены деспотизмом и произволом. Когда переполнилась чаша терпения, мы прекратили работу и просили наших хозяев дать нам лишь то, без чего жизнь является мучением…»
Так начиналась петиция рабочих, которую они несли царю.
Царское войско, по приказу царя, оказало эту «милость» рабочим: оно начало в упор, из винтовок и пулеметов, расстреливать мирное безоружное шествие.
Жандармы и полиция добивали лежащих на земле.
Это был великолепный урок. Русский пролетариат не забыл его.
Остатки веры в царя были расстреляны в этот день.
За 9 января революционное движение пролетариата шагнуло вперед так, как не могло бы шагнуть за месяцы и даже годы.
— К оружию? — раздалось в одной толпе на Невском.
И рабочие стали вооружаться. Они поняли, что парь является главой господствующего класса, что не просьбами надо добиваться улучшения своего положения.
После 9 января по всей стране прокатился бурный шквал забастовочного движения. 23 (10) января началась забастовка в Москве. 24-го забастовка протеста в Ярославле, Ковно и Вильно. 25-го — в Ревеле, Риге, Саратове, Киеве, Минске, Могилеве. 26-го — в Витебске, Либаве, Тифлисе 30-го начали забастовку в Харькове, Екатеринославе, Иваново-Вознесенске, Тамбове и других городах.
9-е января — знаменательная дата. Мощная волна забастовок и демонстраций против расстрела, прокатившаяся по всей России, вылилась во многих местах в вооруженное сопротивление.
Стихия уступила место планомерной борьбе. Многие демонстрации несли