Александр Грин – Недотрога (страница 1)
Александр Грин
Недотрога
I
Отец с дочерью ехали из Бедвайка в Ласпур на пароходе, который останавливался в Гертоне.
По дороге старик Ферроль заболел, Харита вынуждена была отвезти его в Гертонскую благотворительную больницу, а сама поселилась у одинокой старухи-вязальщицы.
– Мы совсем разорились, – рассказывала Харита старухе. – Отец плохой делец, он выдал много векселей; наш дом и оружейную мастерскую продали за долги.
– Куда же вы едете и зачем?
– Мы ехали в Ласпур, где есть два оружейных завода; отец хотел найти на заводе место.
– Так вы поедете туда, когда ваш отец поправится?
– Не знаю, – вздохнула девушка, – у нас почти нет денег; я ведь тоже трачу на себя, например, на молоко, хлеб и кофе; но один хлеб я есть не могу…
– Быть может, попробовать вам поступить на место или найти работу? – сказала старуха, уставив на Хариту сквозь очки серые маленькие глаза. – У меня много знакомых.
– Ах, бабушка Санстон, я вам буду очень благодарна.
– Не надо благодарить, милая, ведь девушек с такой привлекательной наружностью очень мало на свете.
– Да что вы! – рассмеялась Харита. – Но вы преувеличиваете, и какое значение может иметь наружность, если у меня всего одно платье?
– Вы умная, Харита; вам будет легко устроиться, – сказала Санстон, шмыгнув носом, и ушла, надев черную шляпу с черным пером. Харита отправилась навестить отца и увидела, что Клаус Ферроль в довольно веселом настроении полусидит в кровати, читая газету.
– Через два дня ваш отец сможет уйти, – сказал доктор Харите, когда она встретила его в коридоре, и протянул руку к подбородку девушки, но она так рассеянно издалека своих мыслей взглянула на него, что доктор остыл.
– Ну, вы – недотрога, – сказал он и ушел от ничего не понявшей Хариты в мир стеклянных дверей, источающих запах лекарств.
Возвратись к себе, в крохотную комнату подвала Санстон, Харита уселась, заложила ногу за ногу и стала рассматривать затрепанный том иллюстрированного журнала.
Было тихо. Вошел кот и, подняв хвост, принялся ходить вокруг стула Хариты, мурлыча с полным сознанием важности вещей, сообщаемых им девушке; но она не поняла его.
Тогда кот вспрыгнул к ней на колени и, мурлыча все явственней, нервнее, достиг результата: Харитой овладела тревога. Она сняла кота, встала и вынула из своего сака револьвер.
Вскоре пришла старуха и, пропустив впереди себя рослого мясника в отличном сером костюме, сказала:
– Вам, Харита, удобно будет сейчас поговорить с господином Гайбером; он всеми уважаемый человек, очень солидный и состоятельный, и ему нужна бонна к мальчику.
Гайбер склонил голову набок, ухмыльнулся и развел большие волосатые руки, как будто играя в жмурки.
– Не знаю, какая выйдет из меня бонна, – сказала, краснея от удовольствия, Харита, – но я действительно согласна поступить на любое место. Сколько лет вашему мальчику?
– О, он очень большой! Громадный! Великан-мальчик! – воскликнул Гайбер, придвигаясь к Харите так, что она отстранилась.
– Не понимаю, – сказала Харита, и сердце ее упало. Приоткрыв дверь, старуха Санстон шепнула Гайберу:
– Мы одни, окна и двери заперты.
Гайбер шагнул и взял Хариту за плечи. Нашарив сзади себя револьвер, который лежал под журналом, Харита толкнула дулом в жилет Гайбера, едва внятно проговорив:
– Взгляните, что у меня в руке.
Мясник вздрогнул; отступая, он держал руки обращенными ладонями к дулу, а когда хлопнул дверью, за стеной раздались его проклятья:
– Вы, старая гадина, должны знать, за что беретесь!
– Я всегда знала, – дребезжал голос Санстон. – А от вас тоже многое зависит, – как и что.
Пока Харита спешно увязывала свои немногочисленные вещи, перебранка окончилась, мясник оставил квартиру, а старуха вошла к девушке и присела.
– Взбалмошный, но хороший человек, – говорила она, считая петли чулка, – сначала, вот так, напугает, а потом просит прощения.
– Прощайте, бабушка Санстон, – сказала Харита, вздевая на руку узел, – я вас не забуду.
– Значит, расстаемся? А жаль; давно не ели у меня свежего мяса, не зажимали рта ладонью; давно не слышала я визга и писка. Убирайся; пусть ты станешь калекой, ослепнешь, пусть волосы твои вырвет под забором бродяга.
– Бабушка, бабушка, сколько вам лет?
– Семьдесят, милочка, семьдесят!
– Как же вы будете умирать, бабушка Санстон?
– Лучше, чем ты, бродяга! – вскричала старуха и, рассвирепев, вытолкала Хариту на улицу.
Девушка, утерев слезы, принудила себя дышать ровнее. Был поздний вечер. Прохожие присматривались к ней и приглашали зайти в пивную. Харита пришла в больницу и попросила служащего передать записку отцу: «Хозяйка прогнала меня, она – сводня, – писала девушка, – пойдем куда-нибудь, сынок, если ты не очень болен, а если не можешь, то напиши, что я должна теперь делать».
– Ничего ты не должна делать, – сказал, явившись через полчаса в вестибюль, старый Ферроль. Он был бледен, лишь слаб, но здоров и уже застегнул поднятый воротник пальто английской булавкой. – Идем, Харита. Дежурный врач отпустил меня. Вот и воздух, вот ночь и мир. Дай мне.
Он отнял у нее узел, и так как других вещей у них не было, Харите идти было легко. Они вышли за город и тронулись по шоссе; редкие огни мелькали в равнине.
– Что же мы будем делать, сынок? – сказала Харита, звавшая отца «сынком». – Ведь нам надо где-нибудь спать, а в особенности тебе, потому что ты еще слабый. Надо бы тебе также поесть.
– Не беспокойся, – ответил Ферроль и, незаметно для Хариты сняв обручальное кольцо покойной жены, оставил девушку на опушке рощи, а сам прошел к затерянному в кустах огню; этот дом принадлежал учителю Гревсу. Ферроль постучал; Гревс, сжав узкое лицо костлявой рукой, скосил глаза на дверь, а его рыжие дети, пять девочек и три мальчика, спавшие в другой комнате, закричали:
– Папа, папа, не пускай; это опять пришли просить милостыню!
Жена Гревса подняла палец и сказала:
– Почему собака не лает?
– Не лает, потому что не бита, – ответил Гревс и, нехотя оставив занятия – разборку карманных часов, снял с двери запоры.
– Немного поздно, – сказал он, успокоенный седеющей бородой Ферроля и его ясными морщинами вокруг острых, прямых глаз, – что вам нужно?
– Не купите ли вы кольцо? – ответил Ферроль. – Мне нужны не деньги, а пища; я только что оставил больницу и иду с дочерью искать работу.
– Это кольцо – обручальное, – сказал Гревс своей остроносой жене, женщине небольшого роста, беременной и сварливой. – Отойдем в сторону, – шепнул он.
Ферроль прислонился к стене, устало смотря, как из рук в руки ходит кольцо, уже не блестя, как блестело на пальце двойника Хариты – Таис.
В раскрытую дверь спальни дети кричали:
– Папа! Там кто? Мама, я тоже хочу смотреть! Папа, гони бродягу, выстрели в него из ружья! Мама, я боюсь!
– Да… а потом узнаем, что на дороге кто-то зарезан, – говорил Гревс.
– Кольцо доказывает, – возражала жена. – А пастор сказал: «Блажен тот, который…» Ну, понимай сам. Вот мне пришло в голову, что если ты их не пустишь ночевать, я заболею.
– Будь по-твоему, Кетти, – ответил муж и, обратясь к Ферролю, сказал: – Идите, приведите дочь вашу; мы положим вас спать, а за кольцо я утром вам дам провизии.
– Вы очень добры, – ответил Ферроль и ушел позвать Хариту, сидевшую в полной простора и сна тьме под старым орехом.
– Что, сынок, дали тебе что-нибудь? – спросила девушка, слыша покашливание вблизи себя.
– Дадут, нас позвали ночевать, – сообщил Ферроль, – идем со мной.
Девушка вскочила и отряхнулась, весьма довольная.
– По крайней мере, мы хорошо выспимся, – сказала она, – смотри, как нам повезло!
Опять собака не лаяла, хотя ее скачущий силуэт гремел цепью, порываясь рассмотреть тех, кто не внушает тревоги.
Все дети вышли смотреть прохожих; рыжие, полуголые или закутанные в одеяла, они сидели на стульях и подоконниках, гримасничая и наделяя друг друга щелчками. Харита опустила узел на пол и встретила взгляд жены учителя, затем взгляд Гревса; первый недружелюбно метнулся, второй начал мерцать.
– Странно, что собака на вас не лаяла, – снова удивилась Кетти, и ее намерение сварить кофе исчезло. – Чего же ты стоишь? – обратилась она к мужу: – Принеси-ка из сарая соломы да те одеяла, которые я буду перешивать. Садитесь, милочка.