Александр Горохов – Через дно кружки… (страница 7)

А Сергей размышлял вот о чем:

Сергей думал:

– Хорошая все-таки баба Галка! Нынешние все какие-то худосочные, тощие, да и стихи пишут такие же худосочные, белибердень какую-то пишут. Начнут про одно, перескочат на другое. Суетятся, нюансики всякие и конкретности мелкие приводят, а они никчемные, не работают на общую задачу. И образы такие же дурковатые, надуманные, не живые. Точно, – Сергей, наконец, подобрал слово, – мертвые образы. Не стихи, а мертвечина.

Небось и в постели такие же мертвые, холодные, как селедки прошлогодние. А Галина живая! Его не обманешь. Эх, скинуть годков тридцать, напросился бы проводить её после кафешки домой.

Планы и размышления его перебил невысокий, сухонький поэт предпенсионного возраста. Был он лыс, но так зачесал оставшееся, что длинные волоски, уцелевшие около ушей и сзади на шее, покрывали пустующее пространство лба и макушки. Наверное, казалось поэту, что при такой его хитрости никто и не догадывается про лысину. Однако для остальных, наоборот, была очевидна эта хитрость, а заодно напоминала о лживости и пакостности хитроумного умельца во многих других поступках, делишках, и вообще вызывала неприязнь.

– А помнишь, Серёга, – сказал баритональным фальцетом этот поэт, – как ты напился третьего дня и при выходе из Союза чуть не ёкнулся на крыльце. Если бы тогда я тебя не подхватил, то переломался бы весь и лежал сейчас в больнице в гипсе. Так что с тебя бутылка водяры!

Гнусность этой фразы возмутила Сергея. Возмутила своим одновременным враньем, меркантильностью, передергиванием фактов и подлостью. Во-первых, Сергей в тот день как раз наоборот не пил вообще. Это раз. Во-вторых, споткнулся он из-за того, что этот самый поэт Генка подставил ему ножку. В-третьих, обгадив его морально, пакостник еще и надеется урвать пузырь водяры.

– Вот тебе, а не бутылка! – Сергей среагировал мгновенно, показав Генке сперва кукиш, а потом кулак. – Ты, поганец, когда подличать отучишься и подставлять ножки!

– Я? – поэт артистично удивился, однако все в кафешке увидели фальшивость изображенного. – Это я-то? Д я тут единственный порядочный человек!

Вот это он сказал зря. И не подумав. Сергей мгновенно уцепился за фразу:

– Галина, ты слышала! Мы с тобой говно, а этот в белом фраке! Мы подонки, а он, – Сергей ткнул пальцем в поэта, – белый и пушистый! Мы …

Договорить здоровяку Галина не дала, потому, что сама вступила так же энергично, как и в первый раз. До Генки дошло, что он брякнул то, что всегда думал, но обычно придерживал при себе и он начал оправдываться.

– Братцы, – запричитал он, – да я совсем не про вас это сказал, это я так, вообще, про бомжей и торгашей, которые тут самогонкой торгуют втридорога и на этом целые состояния сколотили. Понаехали тут со всех сторон, говорить правильно не научились а …

День был явно не Генкин, потому что теперь против него настроилась вся кафешка. Ашота здесь любили, да и самогонка была качественной, о чем вы уже знаете. И дешевой. А для многих в трудные времена бесплатной. И ниоткуда Ашот не приезжал, а жил в городишке всю жизнь, тут учился, отсюда уходил в армию. Короче, был своим и авторитетным человеком.

Рот открыли все, а двое самых активных молча взяли плюгавого поэта под микитки, протащили по всему залу и вышвырнули из заведения.

– Вот это правильно! – Сергей и Галина пожали друг другу руки, стукнулись кружками и выпили еще по пол-литра.

За всем этим молча и удивленно наблюдали будущие члены творческого союза, нынешние молодые дарования, юноша лет двадцати, похожий на лисенка, и две девицы. Одна с длинными прямыми белыми, почти прозрачными волосами, и другая в коротких завитушках, делавших её похожей на негритянку, только рыжую.

Лисенок, не желая совсем затеряться, ответил:

– Я думаю, что первое, – он покраснел, но матерное слово не смог из себя выдавить, – первое слово означает удариться, а второе – слегка или временно свихнуться.

Обе девицы тоже покраснели и уткнулись в пол-литровые пивные кружки. Пиво они, чтобы не отставать от настоящих литераторов, купили, а вот что делать с ним, не знали. Но пить эту жидкость не собирались, это точно.

– Чего? – одновременно произнесли Сергей и Галина.

Они уже забыли, из-за чего начался сыр-бор и выставление Генки, но вдруг вспомнили, заржали и снова стукнулись кружками.

Дилетантские разглагольствования молодой поэтической поросли были смешны для остальных посетителей, для профессионалов, отдыхавших после пребывания в пространстве вне кафешки. Завсегдатаи в разговор тактично не вступали, но каждый про себя давно ответил и объяснил не хуже Владимира Ивановича Даля. При этом в пунктах, следовавших за первым, дал толкования и варианты, несколько отходившие от основного, главного объяснения.

А творческо-союзный молодняк продолжал лепетать, пытаясь ответить на поставленный вопрос. Лопотал блекло, неубедительно, вызывая презрение у всё слышавшей публики и Сергея.

Здоровяк отпил, вытер от пены губы и подбородок, потом ладонь обтер о штаны, улыбнулся, блеснув золотым зубом и сожалея, сказал.

– Ни хрена вас не учат в ваших литинститутах. Ни хренашеньки. Все эти ваши Маркесы с Кортасарами, прочие Уолты Уитмены, Ферлингетти, Аполлинеры, Бодлеры, молодые да ранние Паулы Коэльи – ребята были, а кто и теперь живет, лихие. Они жизнь знали. Нутро жизни знали, а вы салабоны зеленые. Ни хрена не знаете. Вон у макаронника спросите, – Здоровяк пальцем ткнул в прапорщика, дремлющего у окна после чекушки вылитой в литр пива, – он в любое время дня и ночи, ежели конечно проснется, вам растолкует. А вы …

После такого монолога с перечислением имен, фамилий, а также упоминанием армейской кликухи сверхсрочника, проворовавшего на полковом или дивизионном продскладе половину своей службы, народ проникся уважением к знатоку словесности и презрительно посмотрел на литинститутовцев. Потом, через минуту о них забыли, как об объектах, не представлявших интерес, и снова сосредоточились на своем пиве и своих разговорах.

Про литераторов так бы и не вспомнили, но дверь кафешки распахнулась и внутрь вошел Генка с двумя юношами. Юношам было одному за пятьдесят, другому около. Один, высокий и дородный, походил на главного казака с картины Репина, был одет в короткую куртку, расстегнутую так, что молния цеплялась за последние несколько сантиметров и удерживала подолы куртки. Другой, худощавый с красивой седой прической, если уж продолжать сравнивать с картиной Репина, походил скорее на писаря, чем на кого другого. Он не улыбался, был серьезен и глубоко погружен в размышления, далекие от того места, куда притащил настырный и неприятный ему Генка.

–Ну, чего ты нас сюда зазвал, – говорил казак, ты же знаешь, я в завязке. Еще месяц не буду пить. Пора печень почистить. Ты же знаешь! Меня не уговорить.

Седой, уже смирился с предстоящим питием, понуро плелся, безысходно вздыхал и приговаривал:

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем.

Генка же продвигал их в сторону литературной компании, которую вышедшие из Запорожской Сечи герои, еще не заметили, и громко обещал, что сейчас он их обрадует и сильно удивит.

– Да чем ты можешь нас удивить? Стихи у тебя последнее время не идут, да и вообще, чего ты нас тащишь?– спрашивал, отнекиваясь, Казак, поворачивался уходить, но Генка снова разворачивал его и продвигал вглубь пивной.

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем – повторял Писарь.

Генка потел, остатки волос на голове у него сбились, лысина покраснела от чрезмерной активности, да и сам он стал красным и влажным, но постепенно они оказались у стола с писателями.

– Глядите, кого я к вам привел! – заорал Генка, обращаясь к уже сидевшим, – А я мимо иду, гляжу – эти. Валерка с Сережкой! Они отнекиваться, но от меня не уйдёшь! Пожалуйста! Привел, как и просили!

Сидевшие повернули голову, чтобы сказать, что они ничего не просили, а наоборот, и все, наконец, увиделись.

– Валера, Сергей! – Здоровяк заулыбался, вышел из-за стола и обхватил необъятную фигуру друга.

То же можно сказать и про Казака:

– Сереженька, как я рад тебя видеть! А мы идем в бильярдную, а тут этот: «пошли да пошли». Я ему говорю, что в завязке и Сережке давно надо завязывать, а Генка: «пошли, я вас удивлю». Как ты, дорогой!

А Здоровяк уже обнимал тёзку.

– Теперь, пожалуй, часком не обойдется, – отвечал тот.

– Вот, пожалуйста, говорил, что всех обрадую и, пожалуйста! Я такой! – Генка подвинул молоденьких девиц, уселся между ними. – Я такой! Я говорил!

Остальные тоже расселись. Заговорили все одновременно, но так выходило, что из этой кучи малы, каши, хаоса слов, каждый слышал то, что ему было важно, и отвечал на то, что считал для себя значимым и именно от него хотели услышать остальные.

Про Генку не вспоминали и он вроде как невзначай, совершенно случайно положил руку на колено длинноволосой блондинки. Подержав там с минуту, случайно переместил ладонь повыше, под платье и пополз дальше. Девица напряглась, встала, сказала, что ей пора, курчавая поэтесса сообразила, что момент подходящий и последовала за подругой. Юноша вызвался их проводить и юная часть компании весьма удачно, и почти незаметно для остальных слиняла.

Генка не огорчился, а мгновенно сообразил, сгреб оставленные молодежью кружки и влил их содержимое в свою, литровую. Получилось доверху и еще с четверть малой кружки. Здоровяк, несмотря на занятость разговором с Казаком и тезкой, боковым зрением видел всё. И то, как старый козел лез девчонке под юбку, и то, как выжил молодежь из-за стола, и то, как потом стырил их пиво. Практически своровал, а не разлил всей компании поровну. До поры он решил промолчать, чтобы не перебивать интересного разговора, но в уме сделал себе заметку не спустить наглецу эти пакости.