Александр Горохов – 41 - 58 Хроника иной войны (страница 50)

Командир батальона хорошо помнил, что там, в истории мира, где сейчас заканчивается 1958 год, контрнаступление под Москвой началось 6 декабря. Здесь же немцы начали удар на столицу СССР почти на месяц позже, и к 6 декабря были ещё полны сил. Как раз 6 декабря ребятам Лысухина пришлось отражать удар танков Гота на Рузу со стороны села Воскресенское. Задача была поставлена — не допустить выхода немцев к реке Руза, на восточном берегу которой заняли оборону основные силы стрелковой дивизии. Не позволить отбросить за реку стрелковый полк, укрепившийся на правом берегу на участке от Комлево до Сытьково.

Задача, в общем, вполне посильная, даже несмотря на то, что из трёх «с хвостиком» десятков танков к этому моменту в батальоне осталось двадцать две машины. Его подразделение, выполняющее функцию «мобильного противотанкового резерва дивизии», базировалось в селе Сытьково, на которое, получив сведения от разведки, и ожидали танковый удар. Но у немцев разведка тоже не промах, и они пошли в атаку через Захнево на деревушку Старо. Так что бить во фланг вражескому танковому батальону пришлось после двухкилометрового марша по перелескам.

Что удивило Лысухина, так это наличие в боевых порядках противника танка КВ и пары «тридцатьчетвёрок», используя которые немцы уже практически подавили противотанковую батарею, поддерживающую роту, обороняющую Старо. Ещё бы чуть-чуть, и замолчала бы последняя «сорокопятка», и в бой вступили бы чуть отставшие лёгкие (среди них — четыре БТ) и средние немецкие танки. Поэтому командир батальона и приказал сначала сосредоточить огонь на «Ворошилове» и Т-34, а уж потом «разбираться» с остальными и пехотой.

Атаку отбили, уничтожив все три «толстокожих» трофея, ещё девять боевых машин врага и до роты вражеской пехоты. Но потеряли одну свою, подставившую борт под выстрел «тридцатьчетвёрки». В общем, задачу выполнили, но стрелковую роту, потерявшую до трети личного состава и почти все противотанковые ружья, уже по темноте отвели за реку. Видимо, командование дивизии посчитало, что следующего удара та не выдержит, а срочно прислать пополнение не представляется возможным.

Немцы тогда действовали методично, выдавливая подразделения полка, окопавшегося на правом берегу Рузы. Уже на следующий день завязались двухдневные бои за Брыньково южнее Сытьково, потом были удары на Горки и Комлево, которым танковый батальон уже не мог помочь, а там пришла очередь и самого Сытьково, которое стрелковый батальон при поддержке Т-44 держал тоже двое суток. Переправа по льду реки, укреплённому политыми водой брёвнами, и метание уже вдоль левого берега Рузы, чтобы поддержать огнём полки и батальоны, вцепившиеся в него.

Находящийся в полукольце Можайск и Рузу, в отличие от Волоколамска, удалось удержать. Пусть оба города и превратились под огнём немецкой артиллерии в руины. А когда натиск немцев начал ослабевать, бригаду отвели на пополнение в тыл, в Звенигород. Так что на начало контрнаступления 1-я Уральская добровольческая находилась в полусотне вёрст от линии фронта.

— Но это ненадолго, — уверял командиров генерал-майор Брунов, командир 1-й добровольческой. — Скоро придёт и наш черёд вступать в бой.

Его выступление было приурочено к награждению наиболее отличившихся в ноябрьских боях красноармейцев и красных командиров. Увы, но кое-кого посмертно.

Вручил Брунов орден Красной Звезды и комбату Лысухину. «За успешное руководство батальоном в ходе оборонительных боёв и проявленные при этом личные мужество и героизм». Теперь не стыдно и тулуп расстегнуть, встречаясь с местным населением. Не стыдно ещё и потому, что Красная Армия, наконец-то, гонит оккупантов, а не пятится на восток. Ведь уже и не припомнит Степан Егорович, сколько раз он обещал простым людям, что их оставляют «под немцем» ненадолго, и совсем скоро придёт время, когда погонят гитлеровцев туда, откуда они пришли. С чистой совестью обещал, поскольку не только верил, но и ЗНАЛ, что всё будет именно так. Но всё равно стыдно было.

Контрнаступление началось 18 декабря ударом на практически всём протяжении линии, которую держал Западный фронт. В Звенигороде не было слышно канонады, но поступающие в городские госпитали раненые, рассказывали, что на участках прорыва сосредоточили огромное количество артиллерии, включая реактивную.

— Гремело так, что оглохнуть можно было, — делились те «ходячие» с которыми удалось пообщаться.

Уже к вечеру первого дня Совинформбюро сообщало о продвижении на ряде участков на 10–15 километров. Потом прошло сообщение об освобождении Волоколамска на севере и Венёва на юге. Верея, Малоярославец, Медынь… Радио сообщало о десятках тысяч пленных, тысячах захваченных автомобилей, сотнях артиллерийских орудий и миномётов, десятках танков.

На этом фоне почти никто не обратил внимание на краткое упоминания о тяжёлых, кровопролитных боях на Ишуньском оборонительном рубеже в Крыму. Но Лысухин насторожился. Ему доводилось отдыхать в Евпатории, и он прекрасно помнил плоские, как ладонь, северокрымские степи, виденные из окна поезда, где просто не за что уцепиться обороняющимся. Если наши не удержатся на Перекопе, то что, опять оборона Севастополя и «Крымская катастрофа»? А как же укреплённые позиции, создававшиеся маршалом Будённым, о которых рассказывал замполит бригады?

Уже 22 декабря поступил приказ на переброску пополненной бригады на фронт, в те же самые места, где они отступали всего полмесяца назад, и майору стало не до мрачных мыслей о Крымском фронте. О переброске к Рузе и Можайску, с которого уже снята угроза окружения.

Уже оказалось освобождено Воскресенское и соседние с ним Константиново и Клементьево, уже стрелковые дивизии, стоявшие в обороне по реке Руза, вышли к Москве-реке, меняющей в районе Можайска направление течения с юго-восточного, на северо-восточное. И бригаде, после переправы на её правый берег, нужно было наступать на юго-запад, чтобы перерезать немцам пути отступления по Минскому шоссе из-под Можайска к Гжатску.

Фрагмент 27

Ещё 1 декабря посол СССР в Лондоне Иван Михайлович Майский записал в дневнике: «Еду в Москву. Буду сопровождать Идена и участвовать в переговорах! Ура!» Но советское руководство по причине напряжённой обстановки на фронте попросило отложить отплытие крейсера «Кент» на 7–8 дней. В итоге прибытие делегации в Мурманск, планировавшееся на 12 декабря, оказалось отодвинутым на 19 число. И за это время произошла целая цепь важнейших событий.

Во-первых, нападение японского флота на Пёрл-Харбор, серьёзнейшим образом ослабившее Америку на Тихом океане. Во-вторых, ответное объявление войны Японии Соединёнными Штатами и Великобританией. В-третьих, объявление войны США Германией, Италией, Румынией, Болгарией и Венгрией. В-четвёртых, 12 декабря у берегов Малайзии от японских торпед погибли гордость британского флота линкор’Принц Уэльский' и крейсер «Рипалс», о превосходных качества которых Черчилль совсем недавно писал Сталину. Удар по английскому престижу был нанесён сокрушительный. В-пятых, 14 декабря, после консультаций с Рузвельтом, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль отплыл на линкоре «Герцог Йоркский» для участия в Вашингтонской конференции. О самом последнем из важнейших событий этой череды стало известно уже на подходах к Мурманску: утром 18 декабря войска советского Западного фронта перешли в контрнаступление под Москвой. Видимо, желание вести переговоры с более сильных позиций и вызвало задержку с приёмом британской делегации.

21 декабря, в день рождения Сталина, британский министр иностранных дел и его сопровождающие были в Москве. Их встречал на Белорусском вокзале нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов и британский посол в СССР Стаффорд Криппс, прибывший для участия в англосоветских переговорах из Куйбышева. А сразу после встречи Иден, Молотов, Майский и Криппс отправились к главе Советского государства.

На расшаркивания Энтони Идена, решившего поздравить Председателя ГКО, Сталин, усмехнувшись в усы, произнёс:

— Лучшим подарком для меня лично и для всего советского народа в моём лице было бы подписание советско-британского договора и протокола к нему.

Но, увы, даже обмена проектами, составленными советской и британской сторонами, в этот день не случилось, поскольку обе стороны рассматривали этот приезд в Кремль как визит вежливости. После встречи, длившейся около четверти часа, британцев отвезли в «Националь», где для них была приготовлена резиденция.

Следующий день ознаменовался четырёхчасовой встречей, в которой, помимо обмена проектами, произошёл и обмен мнениями сторон о сложившейся ситуации. Конкретное же обсуждение вариантов документов, также затянувшееся на четыре часа, было отложено ещё на сутки.

Главным камнем преткновения оказался вопрос о признании советских границ по состоянию на 22 июня 1941 года. Британцы же буквально в первой статье своего варианта ссылались на Атлантическую хартию, запрещающую обсуждать вопросы переустройства границ до окончания войны и без участия народов, которых это непосредственно касалось. Ведь второй пункт Хартии гласил: «Они [США и Великобритания] не согласятся ни на какие территориальные изменения, не находящиеся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов».