Александр Горбунов – Лобановский (страница 103)

Жёсткость и строгость Лобановский считал союзницами успеха. Его жёсткость можно, конечно, называть «напускной», но принципиальность была самой что ни на есть настоящей. В зависимости от ситуации Лобановский мог повысить голос и наказать, но до крика, вспоминают все, кто с ним работал, дело никогда не доходило, а уж матерных слов от него вообще никто никогда не слышал (разве что в анекдоте каком проскользнёт, когда не обойтись без этого). А мог промолчать, сделав вид, будто ничего не заметил. Не увидеть, не услышать, не сказать — три заповеди уважающего себя тренера, которые Лобановский никогда не забывал.

Однажды — дело было в подмосковном Новогорске, в сборной, перед чемпионатом Европы-88, — у Лобановского были какие-то дела на первом этаже, неподалёку от холла. Проходя мимо группы игроков, он услышал живописный, с применением ненормативной лексики рассказ Вагиза Хидиятуллина, вокруг которого собрались в основном новички сборной. Лобановский не остановился. Попросил потом администратора подняться к нему в номер вместе с Вагизом. «Вагиз, — сказал Лобановский, — к тебе в сборной прислушиваются. Не могут не прислушиваться, поскольку человек ты в команде авторитетный. И вдруг такие выражения. Надо избавляться. Я же не могу при всех делать тебе замечания». — «Больше не услышите, обещаю вам». — «Да я и не слышал. Может же так быть — померещилось...»

Симоняну в роли начальника сборной СССР работалось с Лобановским очень легко. Лобановский собеседника не перебивал, не подавлял, своего мнения не навязывал; каждый мог аргументированно отстаивать свою позицию. Переубедить его можно было, только предъявив абсолютно доказательные контраргументы. Точку при принятии решений ставил, понятно, Лобановский, но обсуждение было коллегиальным и проходило, случалось, на тонах, к повышенным приближавшихся.

Борис Воскресенский, известный украинский футбольный функционер, одно время вице-президент Федерации футбола, как-то сказал, что Лобановский «никогда не хотел видеть рядом с собой сильных, равных ему по характеру людей. Не терпел возражений. Держал возле себя исполнителей, которые делали то, что им говорят».

Но равных ему по характеру людей в отечественном футболе не было, а если бы и были, то они ни при каких обстоятельствах не работали бы с Лобановским ни в киевском «Динамо», ни в сборной — у них непременно был бы свой, самостоятельный путь. А вот сильные личности рядом с ним как раз были. И к ним он прислушивался. Но и эти сильные личности, после того как достигались договорённости «на берегу», выполняли всё, о чём договорились. Было бы, наверное, нелепым и даже глупым, если бы после точки, поставленной Лобановским в результате коллективного обсуждения, кто-то из участников этого обсуждения стал бы гнуть при определении состава или во время установки на матч свою линию.

Спорили Лобановский с коллегами порой остро. Через четверть часа Лобановский, человек, по убеждению многих (в частности, Симоняна), «абсолютно незлопамятный», забывал все резкие слова, будто они и не были произнесены. Качество, надо сказать, для тренеров редкое. Некоторые даже выдающиеся тренеры совершенно не считались и не считаются с чужим мнением и расставались с помощниками с такой мотивировкой: у нас разные взгляды на футбол.

Лобановский же считал — хорошо, что разные. Различие во взглядах и мнениях стимулировало его к более глубокому изучению футбола, помогало, благодаря дискуссиям с коллегами, не останавливаться на пути постоянного постижения тонкостей игры, заставляло учиться.

Самым эмоциональным на «производственных посиделках» был Морозов. Лобановский выслушивал его, призывал иногда Юрия Андреевича «сбавить речевое напряжение», вызывал на собеседование игроков и лишь потом принимал окончательное решение.

Симонян соглашается с теми, кто считает Лобановского человеком по натуре весьма упрямым, никогда практически не соглашавшимся с чужой точкой зрения сразу. Важное уточнение — «сразу». После основательных обсуждений важных кадровых и тактических вопросов Лобановский ложился спать, а наутро, вспоминает Симонян, «всё переварив, говорил: будем делать то-то и то-то, но уже оформлял сказанное как своё окончательное решение, учитывая при этом многое из того, о чём накануне мы ему говорили — все вместе и порознь».

Перед важным матчем Лобановский должен был видеть всех своих игроков. Виктор Чанов как-то приехал на базу простуженным. Перед тренировкой Владимир Малюта докладывает Лобановскому: «Чанов заболел. Температура 39». — «Он ходит?» — «Ходит». — «Вот пусть и гуляет вокруг поля». И на игру Чанова Лобановский тогда поставил: «Уже 38? Я же говорил, что всё будет нормально».

Сергей Алейников в контрольном матче сборной травмировал большой палец на ноге. Утром сказал, что ему больно бить по мячу, нужна пауза в работе. Лобановский пожал плечами: «Хорошо. Будешь работать с Юрием Андреевичем. По специальной программе». Программа, к ужасу Алейникова, состояла из беговых серий. Сначала 100, потом 200, 300 и 400 метров. После короткой паузы — 400, 300, 200 и 100. По завершении серий Алейников помчался к Лобановскому и сообщил, что боль затихла и он готов тренироваться вместе с командой.

В 70-е и 80-е годы Лобановский ездил из Кончи на «Динамо» с командой на матч дублёров. Подобные поездки практиковались не всегда. Лобановский чувствовал, перед какими играми стоило это сделать. Он понимал, что игроков основного состава матчи резервистов интересуют постольку-поскольку. Ехали они на «Динамо» в основном для того, чтобы повидаться с близкими — жёнами, детьми, подругами. Как только становилось известно о поездке на дубль, у единственного телефона, установленного на первом этаже в Конча-Заспе рядом со входом в просмотровый зал, выстраивалась очередь.

Лобановский говорил игрокам, понимая, что конфликты между ними неизбежны — большой коллектив, состоящий из амбициозных в основном парней: «Я не прошу вас дружить семьями, не прошу собираться за пределами футбольного поля и ходить друг к другу в гости, хотя в идеале это было бы неплохо для сплочения коллектива. Но я прошу, чтобы вы, когда выйдете на игру, были единым целым и бились за себя, за партнёров, за команду».

Когда собирались — редко, к сожалению, из-за отсутствия времени — люди, которым Лобановский доверял, общение с которыми его радовало, он преображался, на глазах исчезал образ сухого, замкнутого, молчаливого человека, и появлялся человек весёлый, азартный, любящий пошутить и понимающий шутки других. «Он, — вспоминает Леонид Буряк, — знал много забавных случаев из жизни и всем этим по-доброму делился. Я никогда не слышал из его уст злой шутки как в адрес присутствующих, так и в адрес тех, кто отсутствовал. Если о ком-нибудь он отзывался, то только по-доброму, хорошо».

Подчас приходится слышать «рассказы-ужастики» о том, сколько мог выпить Лобановский. Меня рассказы эти попросту веселят. Во-первых, «достоверными сведениями» наперебой делятся только те, кто ни разу с Лобановским не выпивал и с кем он не стал бы выпивать ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, никто, никогда и нигде ни разу не видел его не только пьяным, но и просто подвыпившим. И, наконец, дай бог каждому обладать такой высокой культурой пития, какой обладал Валерий Васильевич, предпочитавший хорошие сорта водок, а после того, как врачи порекомендовали ему из-за возникновения аритмии коньяк, — хорошие коньяки: «Наполеон», «Хеннеси», армянский. Он мог, если вдруг возникала экстремальная ситуация, «выдержать удар», никогда не теряя при этом ясность мысли, но старался таких ситуаций избегать, заранее просчитывая возможность их возникновения. Одна-другая (ну, может быть, третья) порция коньяку в хорошей компании да за хорошей едой и приятной беседой — что может быть лучше?

Игроком Лобановский крепкие напитки себе не позволял, только шампанское. На тренерской позиции всё поменялось. К шампанскому он не прикасался, крепкими напитками время от времени стресс снимал. Только вечером — уговорить его пропустить по рюмочке за обедом, по словам Сабо, было невозможно.

Фантазировали, будто после Чернобыля, для того чтобы вывести из организма стронций, он — только вдумайтесь! — каждый вечер выпивал бутылку водки. Лобановскому только и оставалось, что смеяться над подобной чушью. После Чернобыля он, по совету специалистов, какое-то время употреблял хорошее красное вино и советовал, называя это «профилактическим мероприятием», то же самое делать другим. А после того как у него обнаружили аритмию, ему нельзя было пить. «Только иногда, — говорит дочь Лобановского Светлана, — папа мог позволить себе рюмку коньяку».

Застолья, основательные по времени, но редкие, поскольку времени никогда не было, с небольшим количеством алкоголя — крепкого (никаких вин-суррогатов), с разговорами-дискуссиями на самые разные темы, от обсуждения новой книжки Виктора Астафьева до разбора феномена голландской сборной; застолья моментальные, на ходу, с кратким обменом мнениями о происходящем в футбольной жизни — все они непременно завершались одним и тем же — придуманным поэтом Наумом Коржавиным тостом, всегда произносимым не без иронии: «За успех нашего безнадёжного дела!»