Александр Горбов – Человек государев 5 (страница 47)

— Да вот же он, герой дня! Идём, я вас познакомлю.

Официант отошёл. А мне пришлось поставить чашку на блюдце, чтобы не расплескать чай. Рядом с Сержем стоял Лопухин.

Глава 27

Первое правило клуба

Первым моим порывом было вскочить и броситься к Лопухину. Если бы не Захребетник, перехвативший управление, я бы так и сделал.

«Спокойно, Миша! — Захребетник, подавив мой порыв, остался сидеть за столом. — Не дёргайся».

«Не дёргайся⁈ — прошипел я. — Ты что, уже забыл, что было в поезде? Это ведь он, этот мерзавец, подослал убийц!»

«Я знаю. Как знаю и то, что этот мерзавец никуда от нас не денется. Месть, Миша, это блюдо, которое следует подавать холодным. А сейчас не лучшее время для того, чтобы его убивать. Вокруг полно свидетелей, и все они — если не друзья, то как минимум знакомые Лопухина. Какой бы скотиной он ни был и как бы эти люди на самом деле к нему ни относились, они встанут на его сторону, а не на твою. Ты для них — чужак, которого впервые видят. Не создавай неприятности себе и Коршу. Это ведь ему, как твоему начальнику, придётся оправдываться за твоё поведение».

Как бы я ни был зол, пришлось признать, что Захребетник прав. Бросаться на Лопухина здесь и сейчас не стоило.

Хотя Лопухин сам, увидев меня, покраснел и стиснул зубы.

— Что с тобой? — взглянув на него, удивился Серж.

— Я уже не раз говорил тебе, друг мой, что при выборе знакомств следует быть более осмотрительным, — процедил сквозь зубы Лопухин. — В противном случае ты рискуешь нарваться на сомнительных проходимцев.

— Вы что-то сказали, сударь? — В этот раз Захребетник меня не сдерживал. Он понял, что я сумел обуздать ярость, и вернул мне управление телом. Я скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула. — У вас снова появилось желание вызвать меня на дуэль?.. Хотя нет, о чём я говорю. Честная дуэль — не ваш конёк. Подослать к сопернику убийц — куда более простой и надёжный способ поквитаться за поражение. Верно?

Шум вокруг стих. Собравшиеся в зале люди оборачивались на нас и прислушивались к разговору.

Серж удивлённо приподнял брови.

— О чём он говорит, Феликс? Вы что, знакомы?

— Представления не имею, о чём он говорит, — выдавил Лопухин. — Зато я прекрасно знаю, кто он такой! — Глаза Лопухина сверкнули. Ярость в его лице сменилась предвкушением торжества. Он обвёл глазами обступивших нас людей. — Позвольте представить, господа: фамилия этого человека Скуратов. Урожденный боярин, он отринул свой род! Отказался от боярства, единым взмахом перечеркнул все заслуги предков и переметнулся под покровительство государя. Этот господин служит в Государевой Коллегии. Полагаю, никому из нас не нужно объяснять, что это за ведомство и чем оно занимается.

По трактиру прокатилась волна перешёптываний. Теперь уже вокруг нас собрались все, кто там находился.

— Как интересно, — медленно проговорил я. — И чем же, по-вашему, занимается достойное ведомство, в котором я имею честь служить?

Лопухин открыл было рот, но поперхнулся невысказанными словами и замолчал.

Струсил. Понял, что последней фразой сам себя загнал в ловушку.

Одно дело — перемывать кости Государевой Коллегии наедине с такими же болванами. И совсем другое — произносить слова, порочащие Коллегию, в публичном месте в присутствии полусотни свидетелей.

— Ну же? — подбодрил я. — Что же вы замолчали? — Я обвёл глазами прочую публику. — Быть может, кто-то ещё желает высказаться?.. Нет? Что ж, тогда скажу я. Государева Коллегия, господа, денно и нощно трудится над тем, чтобы наше государство становилось сильнее. Мы направляем и контролируем процессы, развивающие и укрепляющие страну: от военной промышленности до просвещения. Малахириум — это технический прогресс. Это новое оборудование на заводах и фабриках. Это новые поезда на железной дороге и новые корабли в портах. Это школы, больницы, библиотеки. Да что далеко ходить — ваши собственные автомобили, которые стоят на улице в ожидании гонки, ездят на малахириуме! Родовые источники, которыми вы так кичитесь, отчего-то не в состоянии разогнать автомобиль. И я удивлен, что собранию столь образованных людей приходится рассказывать о прописных истинах, которые учитель сообщает крестьянским детям в приходской школе. Да, и ещё — чтобы больше уже не поднимать этот вопрос. Я горжусь тем, что принадлежу Государевой Коллегии! Я рад быть её частью и по мере сил приносить пользу своему Отечеству. Когда-то я действительно был одним из вас. Так же, как вы, я не думал ни о чём, кроме собственных развлечений. И всё, что могу сказать: я счастлив, что сейчас это не так. Счастлив служить настоящему делу, а не играть в бирюльки.

Я замолчал. И вокруг повисла странная, недоуменная тишина. Даже Захребетник притих и не лез со своими шуточками.

Собравшиеся смотрели на меня недоверчиво, но возражать никто не пытался. И не потому, что люди боялись. А потому что…

Я вдруг с изумлением понял, что действительно открыл сейчас глаза многим из них — как учитель рассказывает ученикам, что на самом деле не Солнце путешествует по небу, а наша планета обращается вокруг Солнца.

В боярском обществе о Коллегии принято было говорить в лучшем случае с пренебрежением, в худшем — с ненавистью. Малахириум бояре воспринимали как ненавистную альтернативу древней, традиционной родовой магии. Очевидный факт — то, что на малахириуме, по сути, держится не только государственная власть, но и само государство, — бояре предпочитали не замечать. А предубеждение к Коллегии и её служащим в боярских родах передавалось по наследству.

И вдруг появляюсь я — отказавшийся от боярства и совершенно очевидно не жалеющий о своём решении… Есть о чём задуматься, согласен.

Первым отмер Лопухин.

— Чрезвычайно экспрессивная верноподданническая речь, — ядовито сказал он. — Не сомневаюсь, что ваше начальство, господин Скуратов, было бы вами довольно. Чего не скажешь о вашем решении участвовать в гонках. Вы сообщили на службе о том, куда направляетесь?

— Нет, не сообщил. Во-первых, сегодня выходной день, и своё личное время я волен тратить как мне будет угодно. А во-вторых, с чего вы взяли, что сотрудникам Коллегии запрещено участвовать в спортивных мероприятиях?

— Ну, ка-ак же. — Лопухин расплылся в ещё более ядовитой ухмылке. — Ведь у нас тут, куда ни плюнь, в боярина попадёшь. А ваше ведомство…

— А у нашего ведомства, господин Лопухин, предрассудки не в чести, — отрезал я. — Государь, как вам, полагаю, известно, принимает на службу всех, кто готов ему служить верой и правдой.

— О, да. Разумеется, я об этом знаю. А вот вам, господин Скуратов, правила нашего клуба, полагаю, неизвестны… Вы не будете участвовать в гонке, — резко сказал Лопухин. — Я прошу вас покинуть это место и более здесь не появляться.

Поднялся шум. В доносящихся до меня возгласах я, к своему удивлению, распознал не только солидарность, но удивление и даже возмущение. Больше всех изумился Серж.

— С какой это стати, Феликс? — воскликнул он. — Господин Скуратов отлично показал себя в квалификационном заезде. Нас тут три человека тому свидетелей! Я уверен, что и в общей гонке этот парень привезёт не последнее место. И лично мне нет никакого дела до ведомства, в котором он служит, главное, что гонщик отличный. С чего ты взял, что имеешь право не допускать Скуратова в клуб?

— С того, что в клубе существуют правила, друг мой, — язвительно ответил Лопухин. — И одно из них гласит, что я, как старейший член клуба, имею право наложить вето на приём кого бы то ни было! И я пользуюсь своим правом. Я требую, чтобы этот человек ушёл!

При последних словах Лопухин не сдержался, взвизгнул от ненависти.

— Он верно говорит, — подтвердил голос из толпы. — У старейших членов клуба есть право накладывать вето. Вот, помню, четыре года тому назад…

— Па-азвольте, — вмешался пухлощёкий Казначей. Он отделился от остальных и вышел вперёд. — Позвольте, господа! Право вето существует, этого я не отрицаю. Однако другое правило клуба гласит, что решающее слово всегда за победителем. А победитель последней гонки — Серж! Он может отменить вето. И если Серж настаивает на том, чтобы принять новичка, мы должны его принять!

После этих слов поднялся жуткий гвалт. Гонщики отчаянно спорили, приводили какие-то примеры и старались перекричать друг друга. Мнения, как я понял, разделились примерно поровну. Половина гонщиков считала, что меня надо принять в клуб, а половина кричала, что вето есть вето, и что Лопухин в своём праве.

Конец спорам положил всё тот же Казначей. Он взобрался с ногами на стул и принялся стучать ножом по пустому бокалу.

— Господа! Прошу внимания! — Дождавшись, пока споры утихнут и собравшиеся переключатся на него, Казначей объявил: — Господа! Предлагаю простой и зрелищный выход. Пусть решение принимает сильнейший! — Он повернулся к Лопухину. — Ты ведь в прошлый раз, проиграв Сержу, рвал и метал? Обещал, что через неделю объедешь его с закрытыми глазами?

Шум толпы подтвердил, что именно так и было. Лопухин, впрочем, не отпирался.

— Не имею привычки отказываться от своих слов.

— Ну, вот! В таком случае тебе и волноваться не о чем. Если победишь Сержа — подтвердишь своё право вето. Если не победишь, решать будет он.

— Тут и решать нечего, — буркнул Серж. — Скуратова надо принять, и точка! Кого ещё-то принимать, если не таких, как он?