Александр Горбов – Человек государев 5 (страница 44)
И если против подписания документов я ничего не имел, то при упоминании поведения Луки скривился как от оскомины.
Вот ещё только этого не хватало! Давно ли моего отца вызывал к себе директор гимназии, чтобы обсуждать моё собственное поведение…
— Хорошо, — вздохнул я. — Спасибо, Ирина Харитоновна. Сейчас же и поеду.
Я по привычке собрался было идти за извозчиком.
«Стой! — встрепенулся Захребетник. — Автомобиль тебе на что?»
И то правда. Я снова уселся за руль.
— Рад приветствовать, господин Скуратов. — Директор Пажеского корпуса пожал мне руку. — Обычно согласование таких документов занимает гораздо больше времени, но в вашем случае, как я понимаю, в процесс вмешался господин Корш. Он ваш начальник, верно?
— Да, — кивнул я.
— Прошу.
Директор положил на стол передо мной бумаги.
Я, по укоренившейся уже привычке не подписывать не глядя никаких бумаг, пробежал текст глазами. Все верно — соглашение о том, что услуги Пажеского корпуса по обучению и содержанию Луки Басманова оплачиваются государевой казной. Моя подпись требовалась как опекуна — лица, представляющего интересы несовершеннолетнего.
Я взялся за перо.
— Не поймите меня неправильно, господин Скуратов, — заговорил вдруг директор, глядя на то, как я подписываю бумаги. — Я не первый день нахожусь на этой должности и многое повидал. Я догадываюсь, что опекунство для вас — всего лишь обязанность, от которой вы не сумели уклониться. Однако поймите и вы меня: мне не к кому больше обратиться с этим вопросом. Потому я и пригласил вас для личной беседы, а не отправил договор с посыльным.
Я вопросительно поднял голову.
— Мальчик грустит, — сказал директор. — Он подолгу молчит, ни с кем из товарищей не разговаривает. Вчера предпринял попытку побега. Разумеется, неудачную, я строго его отчитал. А Лука признался, что хотел бежать, чтобы повидаться с сестрой. Кроме неё, у него никого больше не осталось… Господин Скуратов, — директор развёл руками, — я понимаю, что не вправе вас просить, вы совершенно не обязаны… Но поймите: сегодня — выходной, большинство воспитанников встречаются с родными. А Лука Басманов сидит в пустой спальне один. Он гордый мальчик и старается не плакать. Но…
— Не продолжайте, — оборвал я. Почувствовал вдруг, как у меня самого защипало в горле. — Где он?
Вместе с Лукой мы забрали из Пансиона благородных девиц Леночку, и я отвёз детей в зоопарк.
Мы разглядывали животных, кормили уток, которые плавали по едва успевшему оттаять пруду, катались на пони, ели мороженое и стреляли по мишеням в тире.
В награду за меткую стрельбу хозяин тира вручил мне большого плюшевого зайца. На обратном пути уставшая Леночка заснула на заднем сиденье, прижимая его к себе.
Лука сидел рядом со мной. Первый восторг от того, что его везут в автомобиле, уже прошёл. Лука успел разглядеть все кнопки, задать все вопросы, и теперь просто смотрел на то, как я веду машину.
— А вы придёте ещё, Михаил Дмитриевич?
— Приду, обязательно. Только пока не знаю когда, у меня очень беспокойная служба.
— Ничего, я подожду. Можно, я буду писать вам письма?
— Конечно. Обещаю, что отвечу.
— Почему вы пришли? — вдруг повернувшись ко мне, спросил Лука. — Вы ведь могли не приходить.
— Ну… У меня тоже нет родных, как у вас с Леночкой. Значит, нам надо держаться вместе. Верно?
— Угу. — Лука прижался к моему боку.
Спящую Леночку я отнёс в пансион на руках. Потом отвёз в корпус Луку. Подождал, пока он поднимется в спальню и помашет мне из окна.
«Ну вот, видишь, — подбодрил меня Захребетник. — Не так уж и трудно детей воспитывать».
«Ага. Особенно чужими руками. Воспитываю-то не я. Я только балую».
«Ничего, баловать тоже иногда полезно… Куда это ты собрался?»
Я выруливал в переулок, чтобы сократить дорогу.
«Домой. Куда же ещё?»
«Э-э, нет, — воспротивился Захребетник. — Ты для чего автомобиль покупал, пыль во дворе собирать? А ну-ка…»
Он, перехватив управление, вдруг резко вывернул руль. Машина развернулась и поехала в противоположную сторону.
«А ты-то куда собрался?» — встрепенулся я.
«Увидишь!» — Захребетник нажал на газ.
Постепенно я понял, что движемся мы на северо-восток. Больше Захребетник педали не путал, ну и в целом за рулём начал вести себя прилично. Он обгонял только тех, кто ехал намного медленнее, по клаксону без нужды не стучал, лошадей и прохожих не пугал.
В другой ситуации я бы такой благопристойности порадовался, но сейчас показалось, что это неспроста. Что-то вроде затишья перед бурей.
«Да куда тебя чёрт несёт, можешь сказать?»
«Могу. В Сокольники».
«В Сокольники? — удивился я. — Но это ведь за городом?»
«Ага».
«И что ты там делать собрался? Гулять по сосновому бору?»
«Вот именно, гулять, — заржал Захребетник. — Кататься. С ветерком!»
И тут я понял. И взвыл.
«Даже не думай об этом!»
«Почему?»
«Потому что это тебе тысячи лет, а я только жить начал! В стольких передрягах уцелеть и разбиться в автомобильной аварии — это уже какой-то запредельный идиотизм».
Я вспомнил, что писали о Сокольниках газеты. Когда-то в стародавние времена туда, в сосновый бор, выезжала на охоту царская семья и прочая знать. В живописных местах по обеим сторонам дороги строили усадьбы.
Шли годы, Москва росла и ширилась. Зверья в бору стало меньше, и охотничьи забавы сами собой сошли на нет. А дорога осталась. И у столичной знати появилось другое развлечение: Сокольники облюбовала золотая молодёжь. Там устраивали автомобильные гонки. Новый век — новые забавы.
Газеты писали об этом в разделах светской хроники. Кто-то с возмущением, кто-то с восхищением, в зависимости от направления, которого придерживалась редакция.
«Во время вчерашних гонок при попытке вырвать победу из рук соперника пострадал молодой князь N.! Он доставлен в больницу. Его невеста, баронесса М., примчалась незамедлительно, чтобы поддержать пострадавшего».
К заметке прилагалась фотографическая карточка: романтически бледный молодой князь с забинтованной рукой на больничной койке и его невеста, глядящая на возлюбленного с восхищением и укоризной.
Газеты консервативной направленности ничего романтического в таких происшествиях не видели. Они возмущались распущенностью молодёжи, в грош не ставящей ни свою, ни чужую жизнь.
Стоит ли говорить, что участники гонок, в большинстве своём боярские отпрыски из самых знатных и богатых родов, над возмущёнными газетными воплями посмеивались, а над восхищёнными самодовольно ухмылялись.
Время от времени кто-то с кем-то судился, процессы выигрывались и проигрывались, но глобально не менялось ничего: гонки продолжались. Государь их проведение не запрещал — в боярские игрища, какими бы самоубийственными они ни были, он принципиально не вмешивался. И с каждым годом это занятие становилось всё более популярным.
«Да чего ты нервничаешь? — встрял в мои мысли Захребетник. — На машине магическая защита, с твоей драгоценной головы ни один волос не упадёт. Погоняешь немножко, мозги проветришь да домой поедешь».
«А если меня узнают?»
«Кто? Столичные бояре? Не льсти себе, ты почти ни с кем из них не знаком».
«Но фамилию-то я назову!»
«Это не обязательно. На гонках не принято представляться подлинными именами. Такая себе конспирация, конечно, белыми нитками шита — там почти все друг друга знают. Но, тем не менее, традиция существует. И тебе ничто не мешает назваться хоть Шумахером, хоть Энекином Скайвокером».
«Кем-кем?»
«Да неважно, не бери в голову. Ну и даже если тебя узнают! Разве где-то в ваших циркулярах написано, что сотруднику Государевой Коллегии нельзя участвовать в гонках?»
Глава 26
Яков Вексель