Александр Горбов – Человек государев 2 (страница 5)

В тот же момент я почувствовал, как внутренний резерв силы пустеет. Захребетник присосался к нему и «пил» жадными глотками, чуть ли не причмокивая от удовольствия. Но возмутиться я не успел. Одна из фигур, окружённая дымкой магического щита, шагнула вперёд и вступила в круг света, давая себя рассмотреть. Это был мужчина с костистым лицом, глубоко запавшими глазами и крючковатым носом. А тени ложились странной маской, делая его похожим на демона.

«Да какой он демон⁈ — возмутился Захребетник, услышав мои мысли. — Демоны, хоть и ужасны, но всё-таки падшие ангелы, и их образ хранит часть изначальной красоты. А это обычный нечестивец, да к тому же уродливый. Кстати, напомни, я тебе потом покажу, как выглядят демоны».

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! — Мужчина поклонился в пояс, как и полагается приветствовать боярина. — Рад видеть главу рода Скуратовых. Разрешите представиться: Застёгнутый, слуга рода Басмановых.

— Не могу ответить тебе тем же, смерд. — Захребетник бросил на него уничижительный взгляд. — Кстати, ты ошибся: боярского рода Скуратовых больше нет. А перед тобой стоит слуга государев.

— Это как посмотреть, Михаил Дмитриевич. Не всё так однозначно, как вы считаете. — Застёгнутый улыбнулся. Зубы у него были гнилые и напоминали чёрные пеньки, отчего он казался ещё отвратительней. — С одной стороны, вы вроде как человек государев. С другой, Скуратовы ещё числятся в Столбовых книгах. И вы там указаны как последний представитель рода. А значит, моя работа не выполнена, и мне придётся сегодня её закончить. Увы, Михаил Дмитриевич, но этот вечер станет вашим последним.

— Не боишься, что государь вас кровью заставит умыться? Он не прощает, когда задевают его слуг.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Вы и вправду рассчитывали спрятаться от меня в тени государя? Должен вас разочаровать — никто из-за вас не будет раздувать конфликт с Басмановыми. Ведь вас никто не убьёт! Вы просто неожиданно уедете за границу. Говорят, в это время года Париж ужасно хорош! Вот туда вы и поедете, забрав вещи, рассчитавшись со всеми долгами и оставив прощальное письмо. Мол, не могу больше оставаться в стране, где тиран подавляет людские свободы, и отправляюсь на службу к достойному монарху. Думаю, этого будет достаточно, чтобы о вас быстро забыли. Тем более что вашего тела никто никогда не найдёт. Уж я об этом позабочусь.

— Если сможешь, пёс смердячий, — Захребетник оскалился.

— Михаил Дмитриевич, ну что же вы так! Я к вам со всем уважением, не напал из-за угла, а вышел лицом к лицу, вежливо беседую. Не роняйте же и вы своё достоинство. Примите свою участь как мужчина, не опускаясь до оскорблений. Я не собираюсь вас мучить — вы умрёте тихо и безболезненно. И если не будете сопротивляться, то я лично прослежу, чтобы вас отпели и похоронили по-христиански.

Он искренне потешался, издеваясь надо мной. В глазах у него пылала ненависть, и он натурально глумился, суля лёгкую смерть. Могу поставить рубль против медяка, сейчас он предложит мне написать то самое прощальное письмо.

«А давай поспорим, — тут же откликнулся Захребетник, — на рубль».

— А хотите сделку, Михаил Дмитриевич? — Тон Застёгнутого стал дружеским и добродушным. — Я готов подарить вам ещё день жизни в обмен на прощальное письмо, написанное вашей рукой. Не беспокойтесь, я продиктую всё, что нужно. А после этого мы с вами отправимся в лучший бордель, вы выберете сразу несколько девиц и хорошенько развлечётесь напоследок. Как вам такой вариант? Уйдёте из этого мира, выпив вина, в окружении красавиц и друзей. По-моему, самый лучший вариант.

«Буду должен, — хохотнул Захребетник. — Интересно, он действительно верит, что ты купишься на это?»

— Решайте сейчас, Михаил Дмитриевич. Даю вам одну минуту подумать, а потом мои люди будут стрелять.

Мне показалось, что за спинами басмановских людей маячит тёмная фигура в длиннополом сюртуке и шляпе. Но держится на расстоянии, наблюдая за происходящим.

— Так что вы ответите, боярин?

— Тебе, Застёгнутый, я могу ответить только одно. — Захребетник рассмеялся в голос. — Расстегнись!

— Что⁈

«Постарайся не смотреть, а то дурно будет».

В следующий момент Захребетник ускорился. Или, наоборот, замедлил время вокруг. И рванул вперёд, сжав руку в кулак.

Дзинь!

Магический щит, окружавший Застёгнутого, лопнул под ударом Захребетника, словно хрустальный. И острые полупрозрачные осколки вонзились в басмановского пса, разрывая плоть, как зубы чудовища. Он раскинул руки и медленно стал падать навзничь.

Бу-у-у-у-ух…

Выстрелы винтовок прозвучали долгим уханьем. Облачка дыма из стволов медленно расплывались в воздухе, как капли чернил в воде. А пули летели неспешно, с басовитым жужжанием, будто шмели.

Но Захребетника уже не было на том месте, где его взяли на мушку. Зигзагом он нёсся к стрелкам, легко уклоняясь от выстрелов. Перед глазами у меня всё размазалось, и накатила тошнота, как на корабле во время шторма.

В руке у меня, или, точнее, у Захребетника, вспыхнул длинный язык голубого пламени. И он, походя, хлестнул им наотмашь первого стрелка. Человек вспыхнул изнутри ярким светом, и на мгновение я увидел его кости. А через миг он уже осыпался на землю хлопьями невесомого пепла.

Резко свернув, Захребетник помчался по кругу. Длинными скачками он двигался от стрелка к стрелку. Оставляя после себя висящие в воздухе чёрные облака праха.

Второй. Третий. Четвёртый…

Я старался «отвернуться», насколько это возможно, да только получалось не очень. Так что, когда Захребетник завершил круг и вернул нормальное течение времени, мне сделалось дурно. Согнувшись пополам, я едва не выплюнул на землю ужин, съеденный у Корша.

«Я же сказал, не смотри. Давай, соберись, человече, нам нужно закончить дело».

Не давая мне прийти в себя, Захребетник выпрямился и осмотрелся по сторонам. Фигура человека в шляпе исчезла, а под фонарём корчился последний живой басмановский.

— А я тебе говорил — расстегнись.

Захребетник зло рассмеялся, подходя к Застёгнутому. Тот царапал пальцами камни мостовой, дёргал ногами и булькал горлом. «Осколки» магического щита превратили его из человека в жуткое анатомическое пособие. Даже гениальный хирург не смог бы собрать его обратно, и из него утекали последние капли жизни.

— Ответь мне, и я облегчу твою участь. — Захребетник наклонился и заглянул в единственный уцелевший глаз Застёгнутого. — Где Гробовщик? Я очень хотел бы побеседовать с твоим другом.

— Ххх… — Застёгнутый сплюнул кровь. — Нихехо хепе не хкаху. Ихи х хёрху!

— Неправильный ответ. Теперь тебе самому придётся туда идти. Кстати, когда доберёшься, передай: ничего у него не выйдет. А если полезет снова — я ему ноги повыдергаю.

Вытянув руку, Захребетник провёл над Застёгнутым ладонью. И тело человека рассыпалось мокрым песком. А ко мне наконец-то вернулся контроль над самим собой.

«Я обещал тебе месть — я делаю, — шепнул Захребетник. — У Басмановых стало ещё меньше людей. Жаль, но за остальными придётся побегать. Уверен, что больше к нам никого посылать не будут».

— Очень на это надеюсь. Не хотелось бы ходить и оглядываться.

«Зачем оглядываться? Я полностью контролирую обстановку — без моего ведома с тобой ничего не случится. Лучше не отвлекайся и занимайся расследованием. Ты должен быстрее расти в чинах, чтобы выполнить свою часть сделки».

— Выполню, не беспокойся.

Я несколько раз глубоко вдохнул, окончательно приходя в чувство, и пошёл домой. Кто бы на меня ни нападал, завтра всё равно идти на службу. И нужно всё-таки выспаться, чтобы утром не походить на Саратовцева.

Глава 4

Я только спросить!

На завтрак я старался спускаться не позже восьми часов утра, иначе опаздывал бы на службу. В это время столовая была, как правило, полна, все столы заняты. Приходилось подсаживаться к кому-нибудь. Я каждый день обещал себе, что уж завтра точно встану пораньше и позавтракаю не спеша, без толчеи, но каждый день притяжение подушки оказывалось сильнее. Судя по лицам других постояльцев, они давали себе такие же обещания.

Госпожа Дюдюкина на завтраке обычно не появлялась, она приветствовала нас во время ужина. Расспрашивала, всё ли у нас хорошо и не нужно ли чего. По утрам Дюдюкина была занята хозяйственными делами, да и утренняя спешка к разговорам по душам не располагала.

Господин Дюдюкин, насколько я понял, участие в деятельности своей энергичной супруги принимал единственным образом: не путался у неё под ногами. Викентий целыми днями читал газеты, решал кроссворды и играл в шашки с лакеем изобретателя Гарина. Время от времени он заводил с постояльцами философские беседы о «романтизьме». Беседы естественным образом сопровождались приёмом горячительных напитков из закромов постояльцев.

Каким образом ухитрялся Дюдюкин укрываться при этом от бдительного взора Агриппины Аркадьевны, для меня было загадкой, соперничать с ним в искусстве конспирации не смог бы, пожалуй, даже Захребетник. Результат налицо — в среднем пару раз в неделю «шельмеца» и «проходимца» гоняли по дому веером, призывая на его голову все мыслимые кары. Дюдюкин клялся, что трезв как стекло, однако не забывал при этом просить у «курочки» прощения. Заканчивалось всё тем, что Викентия загоняли в спальню и запирали на ключ. Через несколько дней сцена повторялась заново.