Александр Горбачев – «Спартак»: один за всех (страница 74)
В истории с его арестом (и вообще с делом братьев Старостиных) важна та же двойственность. Эта власть их посадила, но затем власть — то ли та же, то ли другая — их реабилитировала и вернула им «Спартак». Старостин — и жертва системы, и ее бенефициар. Всегда можно сказать, что система «исправила свои ошибки» и не наследует предыдущей. Двусмысленность сохраняется, это и интересно.
Иван Калашников
Важно, что он не только жертва, но еще и человек, который научился выживать в очень большом количестве предложенных ему обстоятельств. Сложно измерить, насколько Старостина уважали в тех или иных структурах, но он совершенно точно знал, как с ними взаимодействовать. Особенно поначалу, когда он в тридцатых, по сути, занимался бизнесом в стране, строящей социализм. И потом, в лагерях, и потом, когда «Спартак» находился в некой оппозиции командам, принадлежавшим силовым структурам, — Старостин научился лавировать, и его действительно можно рассмотреть одновременно как человека, идущего против системы, и как человека, эту систему максимально хорошо знающего.
Александр Горбачев
Окей, «Спартак» давал другой способ быть советским — но что произошло, когда быть советским стало уже невозможно? Как «Спартак» соотносился с новой, российской идентичностью?
Иван Калашников
Я могу за себя сказать: для меня «Спартак» был синонимичен России, во всяком случае, если говорить про футбол. Это ведь был очень странный таймлайн. В 1990 году, когда я начал интересоваться футболом, на чемпионате мира играла сборная СССР. Через два года на Евро — сборная СНГ, которая возникает в последний момент. Еще через два года на следующий ЧМ едет уже сборная России, но из-за «письма четырнадцати» это какая-то не такая Россия, другая Россия.
То есть с командой твоей страны все время происходит что-то немыслимое. Собственно, как и со страной. И на этом фоне есть «Спартак», который играет в красивый футбол, трижды выходит в полуфинал еврокубков. Причем там во многом те же самые игроки, что и в сборной. Я не могу себя назвать болельщиком «Спартака» в те годы, но в Европе я ему сочувствовал всегда — именно потому что мне это казалось лучшей репрезентацией моей страны в футболе.
Александр Горбачев
Я это очень понимаю и думаю, что тоже болел за «Спартак» в Европе. Это тоже важная для меня была мысль, когда придумывался нарратив всего проекта: «Спартак» в этих своих европейских успехах как бы наглядно воплощал мечту о том, что Россия сможет стать частью Европы, будет с ней на равных, ворвется в это сообщество и всех там покорит.
Не получилось, не фартануло, а почему? И тут мы упираемся в еще один лейтмотив — это, конечно, теория заговора. То есть «мы» (мы — Россия, мы — «Спартак») не смогли не потому, что сами недоработали, а потому что с нами играли нечестно. Нас обманывали, нас засуживали, втирались к нам в доверие, а в то же время против нас плели заговоры. Эта мысль станет чрезвычайно важной для российской внутренней и внешней политики уже в XXI веке, в известной степени из нее следует то, что происходит сейчас. Но в футболе она была уже тогда. И то, что мы до сих пор помним вот эти совершенно произвольные имена: Короаду, Мументалер, кто там еще был, Крондл, который сборную судил, — ну это ведь показательно, да?
Сергей Бондаренко
Абсолютно. Для меня это главное, что пришлось подвергнуть ревизии в процессе работы над сериалом и книгой. Я иногда говорю, что ментально так и остался в 1993 году. Все теории заговора и все эти судейские скандалы я долго воспринимал тем же своим детским сознанием, вообще не подвергал никакому сомнению. Конечно, нас засуживали, и это было ужасно несправедливо. Первые сомнения стали закрадываться, когда я пересмотрел матч «Антверпен» — «Спартак». Это, конечно, страшное святотатство, но я готов заявить, что Короаду отсудил матч не так уж плохо. Ничего там такого особо страшного и не было. Да, удалил не того человека — Онопко вместо Иванова, сам не видел эпизод, доверился помощнику. Но все решило не удаление, а пенальти, который он поставил по делу, никто не спорит, что само нарушение в штрафной было.
Я стал вспоминать и понял, что вообще-то эту волну — «нас не любят» — разгонял далеко не только Романцев, но и игроки, и комментаторы, и журналисты. И это очень четкое ощущение обиды, недолюбленности показательно. Есть какой-то мир, куда нас не берут. Уже в двухтысячных Владимир Быстров, тоже потом поигравший в «Спартаке», сформулировал это в виде мема, сказав после матча молодежной сборной: «Судья — скандинав». Заменим словом «скандинав» другое слово из такого же количества слогов. И смысл все поняли: судья — «не наш», мы тут чужие. Ну, это прямо проклятие какое-то, как сказал по другому поводу Александр Хаджи.
Александр Горбачев
Может быть, тут есть какой-то сквозной метафорический сюжет российской истории — во всяком случае, с культурой было что-то похожее, как мне кажется. В 1990-х была идея, что мы от «них» отстаем, но вот сейчас будем догонять, будем очень стараться. В 2000-х была идея, что мы сейчас будем на равных — в спорте это как раз проявлялось в том, что российские клубы начали выигрывать еврокубки, в сборную пришли иностранные тренеры, один из них дошел с ней до полуфинала чемпионата Европы. В десятых в конечном итоге победила идея, что «они» нас никогда не примут и не поймут. Но откуда все-таки растут корни этой идеи? Почему все время виноват кто-то другой?
Иван Калашников
Я убежден, что это связано с закрытостью системы. То есть конфликт возникает, когда из этой системы во внешний мир выходит что-то, что ее хорошо представляет. Например, команда «Спартак». Она классно играет, в ней собраны лучшие игроки, и она по необъяснимым причинам проигрывает команде, которой не должна проигрывать. И начинаются попытки понять: а как так может быть? Поскольку система закрытая, в ней нет понимания, что точно так же происходит и с другими европейскими командами, они тоже проигрывают, будучи явными фаворитами. «Спартак» просто себя не видит в этом ряду, он видит себя изолированно. И когда 11 идеальных футболистов, обыгрывающих кого угодно в СССР или России, наталкиваются на препятствие там, где его не должно быть, это хочется объяснить заговором.
Я уверен, что сейчас, когда российский спорт снова закрылся, можно ждать того же самого. И если кто-то поедет на Олимпиаду, тоже будут разговоры, что им чего-то не дали, кого-то плохо покормили в столовой, где-то не вовремя секундомер включили. А если бы завтра российские клубы вернули в еврокубки и там «Зенит» проиграл условному «Антверпену», это бы тоже объяснили заговором. Потому что «Зенит» не может проигрывать, он существует в системе, где он лучший, и точка.
Александр Горбачев
Кстати, тут любопытно подметить специфику, так сказать, субъектной структуры. Во всех этих разговорах и заявлениях «Спартак» не существует как часть европейского футбола. Всегда есть это разделение на «мы» и «они», хотя вообще-то советские клубы играли в еврокубках почти с момента их появления, то есть в этом смысле с распадом СССР ничего особо и не изменилось. А все равно — мы туда в гости ходим, мы чужаки.
Сергей Бондаренко
Для того чтобы ошибка стала заговором, в ней должен быть умысел. То есть судья не просто судил плохо, а делал это сознательно. Что-то за всем этим обязательно стоит — ну, сами понимаете. Мне в этом видится нечто очень советское, для меня здесь есть прямой мостик к государственному террору, для которого очень важно, что ничто и никогда не происходит случайно. Ошибки, случайности, аварии — это всегда «вредительство».
Александр Горбачев
Наверное, здесь самое место для того, чтобы признаться в собственных недостатках — как минимум в одном, который, мне кажется, заслуживает осмысления. Нельзя не заметить, что наша история — и в фильме, и в книге — получилась почти тотально маскулинной. Среди действующих лиц — одна-единственная женщина (в сериале их было две). Среди героинь — тоже, к тому же ее сразу убивают.
И тут, конечно, можно сказать, что «Один за всех» — это еще и портрет российского мужчины в эпоху кризиса и распада (или, если честно, в любую эпоху). Он постоянно в напряжении, у него комплекс бога, он не показывает эмоций, не признаётся в слабостях, оставляет фрустрации непроработанными или топит их в алкоголе — ну и плюс все понятные стереотипы про то, что такое «настоящий мужик», которые и в современном футболе ой как распространены. Все это будет правдой, но не оправданием. Потому что — ну, конечно, были женщины, которые болели за «Спартак». И были женщины, которые были рядом со «Спартаком». И можно было поговорить с ними и узнать их точку зрения на эту историю. Мы этого не сделали, и ни одна причина не может быть признана полностью удовлетворительной.
Вообще, было бы интересно прочитать что-то вроде книжки «Женская история „Битлз“», недавно вышедшей по-русски, только про футбол. Хочется верить, что такие еще будут, и на материале «Спартака» в том числе.
Сергей Бондаренко
Я очень люблю этот скетч с Валерией Николаевной Бесковой, который у нас есть в первой главе: «Костя, я-то хоть жена Бескова. А ты кто?»
Если воспроизводить его полностью, он более сложный — Бесков говорит что-то вроде: «Мне бы хоть денек пожить, как ты живешь, Лерочка — 40 лет при коммунизме». То есть, да, конечно, жена определяет себя через мужа, но одновременно они оба осознают зыбкость его положения в этом мире. Со всех работ его гонят, ему повсюду приходится работать «Бесковым». И он как будто с некоторой завистью поглядывает на собственную жену, у которой дома «коммунизм» (в лучшем, утопическом смысле этого слова). А жена его между тем — актриса Московского театра имени Ермоловой. Но — и тут тоже нужно все договаривать до конца — в какой-то момент оставившая сцену ради «дома и семьи».