Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 65)
В самом конце декабря 1993 года участники «Русского прорыва» сидели в аэропорту «Домодедово», ожидая, пока рассеется густой туман, и они смогут улететь домой. Там же оказался их иркутский приятель Игорь Степанов. В какой-то момент деньги на еду и выпивку закончились. Летов, «сраженный последней бутылкой бренди», спал. Степанов нашел в зале ожидания каких-то панков и предложил им сфотографироваться с почивающим кумиром в обмен на покупку провианта. Застолье продолжилось.
В ноябре 1994-го в московском ДК «40 лет Октября» состоялась серия концертов «Обороны», которую замыкал акустический сольник Летова. На билетах в духе эпохи значился спонсор: «Шампанское „В. И. Ленин“ от фирмы „Глория“». Охраняли сцену люди откровенно криминального вида, в перерывах между песнями Летов то и дело просил не бить зрителей слишком сильно, охрана реагировала на эти увещевания неохотно. Особенно невзлюбил охранников новый музыкант «Обороны» Евгений Пьянов по прозвищу Махно (на тех концертах он играл на басу, потом стал постоянным гитаристом группы). Когда в финале своего сольника Летов заиграл «Русское поле экспериментов», Махно прямо на сцене начал махаться с охраной и от одного удара отлетел на несколько метров, свернув микрофонную стойку. «Дошло до того, что [охранник] достал боевой пистолет и попросту хотел его застрелить, – вспоминал потом Летова. – Кончилось тем, что удалось общими усилиями насильно утащить Махно через черный ход, дабы не случилось смертоубийства».
В 1995 году Летов некоторое время жил в Москве. Они много общались с Лимоновым и Дугиным, и те как-то привели его в гости к Баркашову. На стене в квартире висел огромный меч. Первым делом глава РНЕ задал лидеру «Обороны» вопрос: «А чего ты так бедно одет, Егор? Да и постригся бы, вон как Лимонов хотя бы». «Я одеваюсь так, как одеваются мои фанаты. А они люди бедные», – отрезал Летов. Через полчаса в комнату, стесняясь, вошел сын хозяина и попросил поставить автограф на кассете «Обороны». Баркашов был посрамлен.
Александр Дугин собирался на телеэфир и нарядился соответствующим образом: пиджак, галстук и все такое прочее. «Егор, похож я на Зюганова?» – спросил он у Летова. «Похож», – ответил тот. Дугин еще раз посмотрел в зеркало и с досадой сказал: «Тьфу, нет, не похож».
А в 1999 году, общаясь с пензенским изданием «Молодой ленинец», Летов так излагал историю «Лимонки»: «Поначалу все шло нормально. Но потом Лимонова понесло. Давай, говорит, на первой полосе голых баб печатать – тираж вырастет. А когда от него ушла жена, он вообще спятил, заявил, что теперь будем писать только о настоящей мужской дружбе. Даешь гомосексуализм и все такое. Ну, на этом мы расстались. Кстати (
Смешно, да не очень.
Особенно в России 2020-х, где Баркашов, хоть его организацию и запретили как экстремистскую, набирает в соцсетях добровольцев в частную военную компанию; где одни бывшие нацболы, даром что их партию тоже запретили, вот уже десять лет ездят воевать в Донбасс, а другие сидят в тюрьме; где Дугин дает интервью американскому блогеру Такеру Карлсону как «самый известный политический философ в России» и возглавляет Высшую партийную школу при РГГУ.
Егор Летов не был готов распространять «Лимонку» в родном Омске, но ответственно относился к распространению своих новых идей. Гастролируя в 1990-х по России и сопредельным странам, он практически в каждом городе прилежно давал пресс-конференции и обстоятельно отвечал на вопросы журналистов – как про свои цели и задачи, так и про актуальную общественно-политическую повестку. В этих интервью он наговорил много такого, чем сегодня можно оправдать разнообразные подлые поступки; много глупого, злого и отвратительного; много бесчеловечного и попросту фашистского.
Наверное, что-то из этого было сказано в сердцах, что-то – спьяну, а что-то – в режиме провокации. Наверное, можно вспомнить, что и оригинальный британский панк много заигрывал с фашистской символикой и эстетикой: тут и группа Joy Division (так охранники нацистских концлагерей называли бараки для женщин-заключенных, которых они вовлекали в проституцию), и песня Sex Pistols «Belsen Was a Gas», и повязка со свастикой, которую одно время носила Сьюзи Сью. Наверное, можно привести цитату из эссе Сьюзен Зонтаг: «Бытует мнение, будто национал-социализм выступал только с позиций брутальности и устрашения. Это не так. Фашизм включает и идеалы, которые сегодня выступают под другими знаменами: идеал жизни как искусства, культ красоты, фетишизм мужества, растворение отчуждения в экстатических чувствах коллектива; унижение разума; объединение в единую человеческую семью (при отцовстве вождей). Эти идеалы живы и действенны для многих людей», – несколько пунктов из этого списка не были чужды и Летову. И тем не менее, объяснить все его заявления сугубо эстетикой не выходит. Летов требовал серьезного отношения к себе и своим словам. Было бы странно отказаться от такого отношения именно там, где оно перестает быть удобным.
Главное, что обращает на себя внимание в современной ситуации – это летовский культ войны. Как предельный опыт, в переживании которого человек раскрывает свою подлинность, она и раньше его завораживала, но именно в 1990-х риторика лидера «Обороны» милитаризируется по полной программе. «На протяжении всей истории человечества идет война. Война между силами огненными, творческими, созидательными – силами порядка, скажем так. И между силами хаоса, анархии, разрушения, инерции, смерти, энтропии». «Единственное, что в жизни чего-то стоит – это способность к войне». «Мы жестокая команда. Если надо – мы будем воевать, если надо – мы автоматы в руки возьмем». «[Я бы хотел, ] чтобы люди брали автоматы и стреляли». И так далее.
Здесь, конечно, есть очевидное символическое измерение. В конце концов, сам Летов пояснял: «[То, что] я называю „война“, а на самом деле „жизнь“ – это преодоление инерции бытия». «Важно, что это именно метафора, – говорит Игорь Гулин. – Его восприятие мира – это картина некой постоянной потенциальной войны, потому что этот мир должен быть разрушен во имя чего-то подлинного, высшего. В конечном счете, это, по сути, апокалипсис. Как это проецируется на какие-то реальные конфликты – большой вопрос. Мир Летова – это реальность, где нужен подвиг, но материала и пространства для него нет. Поэтому ты уходишь в себя и делаешь пространством этого подвига свою психику. А любое пространство политического может стать местом подвига, только когда превращается в миф. Я не могу себе представить, как эта поэтика переносима на происходящее сейчас».
«После прихода к власти Брежнева советская цензура оставила войну как единственное пространство, применительно к которому можно говорить об отчаянии, одиночестве, о существовании на грани и так далее, – добавляет филолог Илья Кукулин. – Культом Победы это было заслонено гораздо позже. И Василь Быков, и Высоцкий описывали войну как место существования экзистенциалистского сознания. Но это была конкретная Вторая мировая. А Летов перевернул эту ситуацию. Он переработал советские песни о войне в такую уникальную метафору: всё есть война. Когда он поет „воздушные рабочие войны“ – это относится к сегодняшнему дню, мы и есть воздушные рабочие войны. И я сам это слышал именно так – тут всё про нас, какие, к черту, волки?!»
Поэт Станислав Львовский считает, что Летов по-своему продолжил традиции специфического русского политического – и поэтического – романтизма. «Эта традиция начинается где-то с Гумилева, продолжается в революционной поэзии, потом, конечно, это предвоенные ифлийцы[11] – Кульчицкий, Коган: „И, задохнувшись “Интернационалом”, / Упасть лицом на высохшие травы“. Потом, собственно, поэты-фронтовики, а потом – Высоцкий. Это такая героическая империалистическая поэзия, вся направленная наружу, очень сценичная, – говорит Львовский. – И Летов тоже в этом ряду, но не так, как они все. Потому что эта линия существует, отождествляясь с дискурсом власти. А про Летова так не скажешь – то есть он по-настоящему серьезно относится к советскому героическому, но у него есть какая-то внутренняя дистанция, которая не дает ему с этим советским полностью совпасть. И каждый раз, когда он пытается это сделать, как в песне „Родина“, получается как-то неловко и немножко не то». (Филолог Юрий Доманский, к слову, считает, что припев «Родины» Летов пропевает с «невероятно нехорошей интонацией»: как будто его тошнит этой родиной на асфальт.)
Упомянутое несовпадение можно заметить и в том, как Летов высказывался о современных ему войнах. С одной стороны, он агрессивно поддерживал вторжение российских войск в Чечню (заявлял, что «просто бомбардировал бы» территорию республики, как американцы Дрезден) и действия сербов в бывшей Югославии – и там, и там в больших количествах совершались военные преступления, в том числе признанные судами в России и за ее пределами. С другой, несмотря на все свои декларации, будто он готов отправиться и в Чечню, и в Боснию – причем не чтобы петь, а чтобы стрелять – Летов так никуда и не поехал, объясняя это загадочной формулировкой: «Не пустили».