Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 57)
И все-таки: что случилось, Егор? Почему человек, спевший «Тоталитаризм» и «Колыбельную» («Положили немало жизней / В жертву важным экспериментам / Строя каторги и каналы / Всё во славу святым заветам») и получивший за это обоснованную репутацию матерого антисоветчика, примкнул к бывшему члену общества «Память» Дугину и Проханову, которого называли «соловьем Генштаба»?
К политическому повороту Летова начала 1990-х часто применяют его строчку «Я всегда буду против», – как будто она что-то объясняет. На самом деле она не объясняет ничего: против можно быть очень по-разному. Например, в те же дни после октябрьских потрясений «Независимая газета» опубликовала открытое письмо авторитетных диссидентов Владимира Максимова (его книги выходили, в частности, в издательстве «Посев»), Андрея Синявского и Петра Абовина-Егидеса: они с ужасом цитировали кровожадные тексты сторонников президента, напоминали, что Верховный Совет был легитимным российским парламентом и требовали, чтобы Ельцин ушел в отставку – то есть выступали против действующей власти, вовсе не становясь на сторону так называемых «красно-коричневых».
Сам Летов впоследствии, уже отойдя от партий и митингов, называл свое поведение культурной провокацией, парадоксальным концептуалистским жестом: «Главное – постоянно все менять. Создать огромную систему мифов. <…> Кто-то думает, что я сейчас в одном месте, а я на самом деле давно уже в другом, в третьем… Приходят, скажем, ко мне коммунисты и спрашивают: „Ты – коммунист?“ „Да, я – коммунист“. К фашистам приду: „Да, я такой…“ К анархистам – то же самое. И если кто-то попытается в этом серьезно разобраться, то у него через некоторое время крыша поедет». Это тоже кажется позднейшей надстройкой. Тогда, в середине 1990-х, Летов требовал относиться к своим декларациям серьезно, а главное, рядом с ним стояли люди, которых трудно заподозрить в концептуалистских наклонностях. Тот же Неумоев опубликовал статью в газете «День» за несколько месяцев до того, как это сделал Летов.
Кажется, чтобы выяснить, почему Летов двинулся именно в эту сторону с такой скоростью, нужно принять во внимание совокупность его жизненных обстоятельств.
Тут был фактор географии. В начале 1990-х Летов продолжал жить в хрущевке на окраине провинциального российского города и, можно предположить, гораздо ближе столкнулся с издержками реформаторской эпохи, чем иные столичные жители. Омск, где продолжали работать стратегически важные производства вроде того же авиационного завода, оказался, судя по воспоминаниям, не в худшем положении, но признаки времени были заметны и здесь. Тут орудовали преступные группировки – в октябре 1992 года одни бандиты убили и обезглавили четырех других; главаря нападавших поймали только через 17 лет. Во время празднования дня города в том же году самолет, выполнявший показательное выступление, упал на крышу недостроенного торгового центра. Тогда же начали возводить знаменитое омское метро: оно и сейчас состоит только из одной станции, а в марте 2024 года у недостроенных тоннелей поставили охрану, чтобы горожане не катались там на каноэ.
Тут был фактор семьи. Федор Летов, который после смерти жены по-прежнему жил с сыном в одной квартире, мирясь со всей его бурной культурной деятельностью, оказался категорическим противником новой российской власти. После запрета КПСС и создания новой коммунистической партии он стал одним из наиболее активных ее членов в Омске: вошел в состав обкома КПРФ, а в июле 1993-го был делегирован в Москву на второй (и последний) конгресс Фронта национального спасения. Эта организация объединяла самых разных представителей антиельцинской оппозиции, от тех же Проханова и Зюганова до писателя Валентина Распутина; еще до октябрьских событий президент пытался запретить ФНС, но Конституционный суд отменил это решение. Участники конгресса утвердили в качестве гимна организации песню «Священная война» и по традиции российской оппозиции разругались между собой, в результате чего несколько национал-патриотических организаций из коалиции вышли. По словам Сергея Летова, он узнал о том, что его младший брат увлекся оппозиционной политикой, именно от отца.
Тут был фактор культурной генеалогии. Будучи глубоким знатоком культуры 1960-х, Летов, разумеется, прекрасно понимал, что его любимейший период музыкальной психоделической революции был теснейшим образом связан с попытками совершить революцию реальную – с протестами 1968 года, с антивоенным активизмом, борьбой за права меньшинств и за раскрепощение сознания, с новыми левыми, переопределившими стратегии сопротивления капитализму в послевоенном западном мире. Теперь власть его собственной страны пыталась как можно скорее встроить ее в тот самый западный мир, где капитализм оставался непобежденным.
Тут был фактор стратегии. Положим, Егор Летов отказался умирать, но как жить дальше? Прошлое с его инерцией и скорбью надо было отрубить, отрезать. «Это очень личная история, – говорит Наталья Чумакова. – Возможно, что у него действительно был выход либо самоубиться, либо сделать то, что он сделал – пойти наперекор всему, чего от него ждали. Он изначально не был вот таким одиночкой – ему всегда хотелось, чтобы у него была какая-то общность с близкими людьми». «Ему, чтобы обрести себя, тогда все еще нужно было отталкиваться от чего-то чужого, – добавляет Максим Семеляк. – И если раньше таким чужим был достаточно наглядный Советский Союз, то с его распадом Летов остался несколько не в своей тарелке. Ему требовалось придумать себе вот этого Другого, отрицая которого, он мог бы почувствовать себя собой. И этим Другим стал новый капитализм».
Сам Летов рассуждал об этом так: «Мне нужно было несколько лет идти по пути личного спасения и во многом пройти его, чтобы понять, что это – не мой путь. Я выбрал путь коллективного спасения, потому что это – глобальная единственная истина. Ибо путь личного спасения не просто тупик – он ведет в места гораздо более страшные. Это я знаю как человек, испытавший этот путь. Это – путь одиночества». Это поздняя формулировка; на пике своего увлечения «коллективным спасением» Летов прямо определял индивидуальный путь как подлый и подоночный.
В августе 1993 года Летов написал стихотворение, которое, кажется, почти впрямую описывает его состояние после пережитых потерь и взятых вершин, а также импульс к тому, чтобы все изменить:
Характерно, что толчок для того, чтобы жить дальше, приходит извне, от неких загадочных «них». Полезно будет напомнить, что свой культурный проект в конце 1980-х Летов строил именно как движение. Ему, очевидно, важен был этот коллективизм: человек сам по себе мал и мерзок, но «слово Люди пишется с большой буквы»; одним из факторов кризиса 1990–1991 года стало то, что движение распалось. Политика по определению есть общее дело, в одиночку ей не занимаются – и логично, что она стала для Летова новым методом найти и объединить «своих». Собственно, одной из целей в те годы он провозглашал именно возвращение к подлинному народному единству: «Должна восторжествовать культура от слова „культ“. То есть, идея надличностная, надэгоистическая. Что собой представляет демократия сейчас – это идеи личностные и относительные. Каждый сам по себе, правды единой нет. <…> Это сто лет одиночества, тысячи лет одиночества! Это разложение на одиночных каких-то граждан». В любимом романе Летова «Братья Карамазовы» есть такие слова: «Всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще».
Тут был фактор философии. Экзистенциальный панк не зря обозначили этим эпитетом: Летов и его соратники не просто жили своими песнями, но и хотели в прямом смысле изменить мир; искусство для них буквально работало как способ перестроить реальность. «Имеет смысл заниматься роком, когда ты веришь, что это принесет полное, тотальное изменение всего», – говорил он. В этом одно из ключевых отличий Летова от повлиявших на него концептуалистов: те были замкнуты внутри языка, превращали его в пространство для игры, но одновременно как бы констатировали невозможность выйти за его пределы. Летова это совершенно не устраивало: у него слово должно было становиться действием (возможно, еще и отсюда интерес к обрядовым текстам, работающим по той же логике). В том же программном автоинтервью из «Контр Культ Ур’ы» есть такой показательный момент:
– То, что я допустил нынешнее повсеместное унижение и уничтожение Духа – в мировом масштабе, в этом моя страшная вина.
– Ты серьезно считаешь, что вы могли бы все исправить?