Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 29)
Десять альбомов за два месяца. А ведь нужно было все это еще свести, оформить и распространить, и этим тоже занимался главным образом Егор Летов. А ведь были еще самые разные планы. «Писались песни, придумывались разные названия для групп, – рассказывал Манагер. – „Ужас в коробочке с калом“, „Опиздотий колобок“, „Шумеры“ – очень это название нравилось». В этих фантазиях, безусловно, много игры, но не только: как вспоминает Анна Волкова (Владыкина), примерно в тот период Летов вполне всерьез намеревался собрать женскую панк-группу и даже отправлял к ней в Новосибирске приятеля, который отвез ее на репетиционную точку «Бомжа», чтобы она попробовала постучать на барабанах. «Идея была, что в группе должны быть девки сексапильные, манкие, а я была довольно симпатичной, но вообще левой, посторонней – я не понимала, куда меня тащат, – рассказывает Волкова. – Я тогда и не знала, что такое панк, я слушала Pink Floyd и Shocking Blue».
«В этом отдельная заслуга Летова, – подытоживал Судаков. – Он полагал, что нужно прямо записываться всем и не отодвигать это на задний план, на какой-то другой год. Вот надо прийти, сесть, наиграть, записать и выпустить. И ты как бы застолбил свое творчество, свое отношение, свое представление».
«Летов был абсолютным перфекционистом и радикалом, очень требовательным и к себе и к другим, – говорит Шерстобитова. – Он действительно заряжал всех окружающих своей энергией, мотивировал на творчество и так далее. Я не помню, чтобы он в те годы просто как-то расслаблялся и валял дурака. Он всегда был чем-то занят: читал книгу, слушал музыку, смотрел фильм, писал тексты или музыку, гулял по лесу или обсуждал что-то с другими. Словом, он всегда был нацелен на творчество, и это, видимо, других как-то вдохновляло». «Для меня самый большой кайф наблюдать творчество живьем – когда люди, которых ты знаешь, рядом с тобой что-то делают, прорываются, экспериментируют, – писал Летов Валерию Рожкову. – Это самый КРУТОЙ момент».
И все равно, среди этого многообразия веселых, злобных, концептуальных, наивных, инфантильных и трагичных песен записи «Гражданской обороны» неизбежно заслоняли остальное. Альбомы января 1988 года – «Все идет по плану», «Так закалялась сталь» и «Боевой стимул» – пожалуй, самые публицистические у Летова. Собственно, по нескольким свидетельствам, он в ту пору даже называл свой стиль «антисов». Эти песни из всего обороновского наследия теперь в наибольшей степени требуют подстрочника-комментария. «Нам не страшны Алма-Ата и события в Польше», – о чем это? (В Алма-Ате в декабре 1986 года толпы молодых людей вышли на улицы, протестуя против того, что руководить республикой назначили пришлого русского; в Польше массовые забастовки, организованные профсоюзом «Солидарность» в начале 1980-х, привели к репрессиям и объявлению военного положения). Что такое «светлое здание идей Чучхе»? (Имеется в виду официальная государственная доктрина Северной Кореи, которая совмещает радикальный коммунизм с идеями национального превосходства). Что, в конце концов, за общество «Память»? (Православно-монархическая организация, проповедовавшая национализм и антисемитизм, громко заявившая о себе в годы перестройки).
«[Мое] отношение к советской власти весьма хуевое, блядь, – пояснял Летов свою позицию тюменским товарищам. – Потому что все, что я делаю – это борьба с тоталитаризмом во всех его проявлениях. А наша власть представляет собой самое худшее проявление государственности, стало быть, тоталитаризма, стало быть, фашизма. А я очень ярый антифашист. И поэтому я считаю, что все, что в моих силах – сколько могу песнями этому режиму, так сказать, давать отпор».
«В те годы Летов, я думаю, был еще достаточно несамостоятельным, – рассуждает Максим Семеляк. – Ему нужно было нечто, от чего он бы мог оттолкнуться и ощутить собственную самость. Советский Союз был, конечно, для него идеальной мишенью. И огромное количество песен было написано именно на основе этого противостояния».
Вообще говоря, в конце 1980-х такого было совсем немало – чем больше позволял режим, тем активнее его критиковали в песнях самые разные люди, наживая на этом символический капитал. Среди них были как действительно харизматичные и талантливые авторы, вроде уже упомянутых Шевчука и Борзыкина, так и артисты, выезжавшие за счет конъюнктуры, вроде группы «Окно», которая в режиме ска-попса отмечала недочеты перестройки, или певца Игоря Талькова, тосковавшего по царской православной Руси и паковавшего в куплеты обращения к Борису Ельцину.
Летова отличало, во-первых, то, что он начал петь о политике там и тогда, где и когда это еще представляло вполне реальную опасность: в письмах Валерию Рожкову он упоминал, что в Омске ему пару раз пришлось уносить ноги от «защитников Афгана», которые пытались навалять неконвенционально выглядящему юноше, и вообще относился к угрозе со стороны «Памяти» и похожих организаций максимально серьезно. Во-вторых, даже в самых прямых и конкретно-исторических вещах Летов, так или иначе, прорывался в метафизику, за собственные пределы, хотя бы на энергетическом уровне. А в-третьих, газетную и телевизионную фактуру он воплощал в сверхэффективные хиты, которые работают и заводят даже три десятка лет спустя и даже тех, кто знать не знает ни про какого Леха Валенсу и люберов.
Разумеется, главный тому пример – «Все идет по плану», самая узнаваемая летовская песня, его народный хит и его проклятие. «Она достала его просто до зубовного скрежета, – рассказывает Наталья Чумакова. – Вот приезжаем мы в какой-нибудь город, и понятно, что придется играть „Все идет по плану“. Но он так говорил: „Можно ли себе представить, что ты идешь на концерт The Rolling Stones, и они не играют 'Satisfaction'? Ну так же нельзя“».
«Все идет по плану» замыкает одноименный альбом, который легко мог бы служить летовским «Best of» – это неполные тридцать минут, сверху донизу набитые построенными на примерно одних и тех же аккордах хитами. Титульная вещь как бы аккумулирует в себе весь этот потенциал, становясь частью совсем уж массовой культуры. При этом в ней присутствуют все родовые признаки тогдашнего летовского цикла, в частности – внятные знаки и реалии своего времени. Например, строчка про хорошего вождя Ленина явно отсылает к раннеперестроечной риторике Михаила Горбачева, который, грубо говоря, объявил, что партия и страна должны вернуться к ленинским идеалам, извращенным последующими диктаторами и бюрократами, а журнал «Корея» – абсолютно реальное издание про КНДР, которое рассматривали, чтобы убедиться, что бывают страны и более несвободные, чем СССР.
Интересно, что в исходной версии «Все идет по плану» этих исторических и биографических реалий было еще больше. Финальный куплет звучал так: «Там все будет бесплатно, там все будет в кайф / Там, наверное, вообще не надо будет воевать / И предавать отца и сына, чтобы выжить самому / Там, наверное, вообще не будет КГБ». Уже через несколько месяцев Летов заменил этот перечень на более простое, глобальное и вечное «Там, наверное, вообще не надо будет умирать» – с одной стороны, газетно-протокольные обстоятельства меняются на метафизику, а с другой – так перебрасывается мостик в следующий этап жизни автора, когда представление об идеальном коммунизме окончательно обретает черты религиозной утопии. Впоследствии Летов часто рассказывал такую историю, ссылаясь на своего любимого писателя Андрея Платонова: якобы после революции крестьяне в некоторых деревнях были убеждены, будто свершился «глобальный передел всего миропорядка», отменивший смерть, и только когда какой-то старик все-таки скончался, поняли – что-то не так.
Филолог Юрий Доманский, организовавший в РГГУ целый исследовательский Летовский семинар, определяет поэтику Летова как «формульную». «Большинство рок-песен создаются на основе неких ключевых ударных формул, которые повторяются, и зачастую весь остальной текст становится просто контекстом – теряется за главной формулой, – объясняет он. – У Егора Летова тоже такое есть, но его специфика в том, что весомой зачастую оказывается каждая формула текста, а не только ударные и повторяемые». «Все идет по плану» представляет собой максимально наглядную иллюстрацию этого нехитрого, в сущности, тезиса: здесь каждая строка – готовый мем или панчлайн, что на выходе дает идеальное сочетание ясности и тайны. Вот, допустим, куплет про «военную игру». Вроде бы понятно, что пацифизм героя сталкивается с жестокостью системы, требующей от него воевать – но каким образом? Это такой поэтический образ всеобщей воинской повинности, в очередной раз требующий комментария? (Аккурат с 1984-го по 1989 год из-за войны в Афганистане отсрочку для студентов отменили, и в армию загребали вообще всех). Допустим, а что тогда за «лихой фонарь ожидания мотается» – это герой стоит на полустанке, пока его не погрузят в вагоны с другими новобранцами? И вообще, что это за герой? Что для него значит «все идет по плану»? Это тоталитарный ужас? Или сюжет песни развивается примерно как в «Заводном апельсине» – от открытого противостояния до насильственного принятия?
«Летов понимал, что у слова „коммунизм“ есть два значения, – рассуждает писатель и философ Алексей Цветков, который познакомился с Летовым позже, в 1990-х. – Коммунизм как проект, как горизонт истории его завораживал, захватывал его сознание. Но коммунистическая практика в странах реального социализма часто его отталкивала и ужасала. Летов всегда находился в этом зазоре, в этом жутком промежутке между двумя значениями этого красного слова. Поэтому так двусмысленно и так амбивалентно звучит его „На фуражке на моей серп, и молот, и звезда, как это трогательно – серп, и молот, и звезда“. Это и ужас, и умиление, отвращение и восторг – одновременное чувство недостижимости и необходимости».