Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 26)
Время для того, чтобы увидеть элиту подпольного рока на сцене без риска столкнуться с правоохранительными органами, было самое подходящее: в стране постепенно начиналась либерализация, и фестивали уже разрешалось делать официально, хоть пока и под прикрытием разнообразных околокомсомольских организаций. Например, в июне 1987 года «ДДТ» и «Наутилус» играли на «Подмосковных вечерах» в Черноголовке, а в августе – приехали в Крым на «Парад ансамблей», куда подтянулись и люди из Омска, Новосибирска, Тюмени.
Организовывали все это, как получалось. «Заплатили каждой группе за концерт [на «Параде ансамблей»] по двести рублей, – вспоминала Нина Барановская. – Сейчас эта сумма кажется просто смехотворной. Но тогда Слава Бутусов признавался, что это вообще первые деньги, которые он получил за выступления. Нас надували на каждом шагу. Обещали транспорт и не давали его, обещали встретить музыкантов и не встречали, обещали после концертов организовать отдых на море и не организовывали (а, собственно, ради этого все и поехали)».
Обман вышел и с размещением: по словам Барановской, когда выяснилось, что жить предлагается в «третьеразрядной» гостинице далеко от моря, они прибегли к помощи местного фаната «ДДТ», который работал директором клуба в Гурзуфе. «Просто матрасы постелили, и мы там жили, – вспоминал Константин Кинчев. – В домике, конечно, было весело, и там каждый вечер оттопыривались».
Обратной стороной такого положения дел оказалась очень короткая дистанция между людьми на сцене и людьми в зале (и даже теми, кто в зал попасть не смог). В частности, к гурзуфскому рок-пансионату прибился музыкант местной группы «Второй эшелон» по прозвищу Ник Рок-н-ролл – свободный панк-радикал с железными зубами, который, по словам Кинчева, «зажигал» на сцене клуба каждую ночь, а подыгрывали ему все, кто мог стоять на ногах. «[Однажды] он влез на сцену и начал петь что-то дико несусветное, потом снял штаны, – вспоминала Барановская. – По всему было видно, что он доволен собой чрезвычайно. На все это мне было тошно смотреть».
Нетрудно представить, что могло так возмутить сотрудницу Рок-клуба – в одной из лучших песен Ника Рок-н-ролла имеется строчка: «Иисус Христос – полнейший обсос», а на своих концертах он регулярно до крови полосовал себя по рукам бритвой. Для Егора Летова это было еще одно ценное крымское знакомство: «Мы с ним очень хорошо пообщались, – вспоминал Рок-н-ролл. – И он начал мне говорить: „Ты настоящий панк!“»
Случались в Симферополе и другие столкновения между состоявшимися и будущими рок-звездами. В одном из мемуаров сообщается, что Егор Летов зашел в «гостиничный номер» к Петру Мамонову и обнаружил, что тот смотрит мультфильм про Винни-Пуха и пьет водку; знакомство не сложилось (учитывая, что музыканты жили не в гостинице, это, конечно, больше похоже на анекдот). Сам лидер «Обороны» рассказывал, как завернул в гримерку к Шевчуку, который тоже пил водку. Они обсудили Высоцкого и Башлачева; про последнего Шевчук сказал: «Это человек, который замахнулся, а у него силенок маловато. Ты съезди, посмотри». Лидер «ДДТ» ту встречу тоже запомнил: по его словам, Летов тогда «весь сиял и был полон особой энергии».
Во время фестиваля сибирские бессеребренники как-то умудрялись вписываться у местных: когда кончались концерты, они прицеплялись к выходившим из зала фанатам и, как вспоминал Неумоев, вместе шли «на некий полуобитаемый флэт, где прямо на полу, положив котомку под голову, можно было провести ночь». Когда «Парад ансамблей» закончился, жить стало негде, а есть – нечего. Они собирали и сдавали бутылки, вынося их из вагонов стоявших в отстойниках поездов, ели, где придется: «Заходят в кафе-забегаловку, стоят за столиком, делают вид, что газету читают, а сами посматривают по сторонам. Как только освобождается столик с чем-то съедобным, быстро перемещаются туда».
Ночевали на переговорном пункте – он работал круглосуточно; спали на составленных вместе низких табуретках. «Напротив этого Главпочтамта был общественный туалет, мы туда ходили умываться, зубы чистить, очень культурный у нас был досуг: ложимся – Егор на подоконничек, как на полочку, очки кладет, фляжечку с водой ставит – вот так вот очень цивильно все», – вспоминал Черный Лукич. «Они вынуждены были скитаться, питаться объедками в столовых, – рассказывала Наталья Чумакова. – В какой-то момент Летову сообщили, что в Киеве его ждут давно заказанные им винилы The Cure, кажется, „Boys Don’t Cry“ и что-то еще – и Егор, невероятно счастливый, достал из потайного карманчика засаленных штанов заветную сотку. Это, конечно, вызвало шок и недоумение окружающих – человек жил впроголодь, бродяжничал, но отложенные на альбом деньги потратить не посмел!»
Через некоторое время тюменщики двинули домой, а Егор с Янкой – вслед за Бутусовым и Шевчуком – на следующий фестиваль: в подмосковный Подольск. Это было верное решение. «Подольск-87» стал едва ли не самым мифогенным событием всего перестроечного рок-движения. Как формулировал позже Сергей Гурьев: «Впервые за всю историю СССР „стена советской ментальности“ треснула настолько, что независимым менеджерам, издателям подпольных рок-журналов „Зомби“ и „Урлайт“, удалось провести крупнейшую акцию, выдержанную в традициях радикального андеграунда». Собственно, одним из этих людей был сам автор вышеприведенной цитаты, и это важно: современному мифу всегда нужен мифотворец, а Гурьев как раз тогда превращался в самый яркий голос перестроечной рок-критики.
Не менее заметными были и другие организаторы «Подольска». Наталья Комарова по прозвищу «Комета» в 1970-х приезжала на мотоцикле на лекции филфака МГУ, а по вечерам вела дискотеки; потом организовала легендарный журнал «Зомби» (статус которого отчасти был обусловлен подходом к выпуску – первые восемь номеров печатались ровно в одном экземпляре), а позже начала делать концерты и к 1987-му выросла в одного из наиболее активных московских промоутеров – именно она в июне того года собрала фестиваль в Черноголовке. Пит Колупаев в застойные времена был членом подпольного «клуба имени Рокуэлла Кента», где слушали поэтов и авангардный джаз, а также затеяли влиятельный рок-самиздат «Зеркало», организовал тот самый концерт Курехина в общежитии МИФИ, где на сцену впервые вышел Егор Летов, проводил эротические фотовыставки, а теперь служил президентом Подольского рок-клуба – и сам факт наличия такового в 200-тысячном подмосковном городке говорит о том, насколько востребован был этот жанр в Советском Союзе. Наконец, будущий создатель фестиваля «Кинотавр» Марк Рудинштейн незадолго до «Подольска-87» вышел из тюрьмы, куда попал за организацию нелегальных выступлений, и теперь работал в подольском Парке культуры и отдыха. Находящийся там Зеленый театр и стал площадкой для фестиваля.
«Подольск» растянулся на три дня. В его лайн-апе было полдюжины групп, которые потом войдут в канон советского рока, и вдвое больше групп, которые быстро забудут. Но дело не только в лайн-апе. Все как-то совпало.
И лихорадочное объявление о мероприятии, опубликованное в «Московском комсомольце» всего-то за неделю до старта, которое привело к тому, что воскресным сентябрьским утром у станции метро в Царицыно собралась толпа желающих размером куда больше трех с половиной тысяч человек, помещавшихся в тот самый Зеленый театр. Рудинштейн продавал билеты из старенького ЛИАЗа и на нем же был вынужден ретироваться, когда билеты кончились.
И внезапный запрет фестиваля распоряжением главного управления культуры Мособлисполкома за два дня до старта, который, по словам Колупаева, удалось преодолеть, когда они с Рудинштейном явились на прием к заместительнице министра культуры и убедили ее в том, что в группах с названиями вроде «Цемент» и «Телевизор» играют простые заводские ребята.
И организационный хаос, способствовавший примерно такому же сокращению дистанции, как в Крыму, причем с участием буквально тех же персонажей. Ленинградцев, как особо почетных гостей, поселили в роскошный по советским меркам пансионат, остальным иногородним повезло меньше. Музыкантов, как излагал по горячим следам Гурьев, «депортировали на заброшенную и полуразрушенную турбазу, куда вела длинная ночная дорога через какую-то мрачную степь, по которой, по слухам, бегали волки. Ночью по турбазе кровавым призраком бродил пьяный Ник Рок-н-ролл».
И сами песни участников, которые вследствие всех вышеизложенных обстоятельств обрели некий внятный общий экзистенциально-протестный посыл: как сформулировал один из посетителей, это был «фестиваль упреков» советскому обществу. Субботний вечер, например, завершался сетом архангельских хард-рокеров «Облачный край», в финале которого гитарист триумфально разбил свой инструмент: «„Урал“ победно завершил полет, врезавшись грифом в пивэевский динамик. Стоял безумный рев, летали чепчики, стенали хозяева аппарата, метались дружинники в повязках, а надо всем этим царил горделивый [вокалист „Облачного края“] Рауткин, все еще ревущий в микрофон как заклинание: „Вот так! Вот так!“» – и, в общем, всем собравшимся было понятно, что «так» – это как-то незаконно и правильно.
И закономерное ощущение заманчивой опасности происходящего. Когда группа «Телевизор» исполняла песню «Три-четыре гада» с понятным намеком на государственную верхушку, кто-то несколько раз пытался выключить рубильник. Когда играли ленинградские панки «Объект насмешек», у пульта звукорежиссера появился человек с удостоверением и начал заглушать особенно нецензурные строчки. Сразу три группы произнесли со сцены слово «блядь», причем Дмитрий Ревякин из «Калинова моста» сделал это так ярко, что группу лишили лауреатской премии (ее вручали деньгами, так что санкция была ощутимой). В последний вечер фестиваля по толпе прошел слух, что на выходе из Зеленого театра их караулит толпа гопников, и собравшиеся начали готовиться к битве.