Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 13)

Это действительно так: при всех проскальзывающих тут и там присказках про страну дураков и мир как казарму «Посев» – вполне беспечная музыка, тинейджерский электрический джем, легко меняющий модальности от старого американского блюза к боевому протопанку и безбрежному регги (которое, к слову, Летов начал играть почти одновременно с ленинградскими рокерами, имевшими куда более прямой доступ к западным новинкам). Еще одно свойство, которое обращает на себя внимание в этих записях – их текучесть. Мне кажется, что Егор Летов – один из самых сфокусированных авторов песен на русском языке, однако в «Посеве» это еще совсем не слышно: вещи длятся по семь-восемь минут и развиваются в режиме полуавтоматического музыкального письма; местами Летов, впервые в жизни пробующий петь, использует свой голос почти в режиме братского саксофона – воет и мычит, как бы пытаясь сделать музыку богаче, чем она есть.

Пожалуй, самый яркий пример и свидетельство того, как Летов впоследствии обтесывал свой творческий метод – песня под названием «Картинки № 1». Через три года она превратится в «Среди зараженного логикой мира» – хлесткое и вполне ясное высказывание об экзистенциальном абсурде как мировоззрении. А пока, в первом альбоме «Посева», Летов накручивает строчки одну за другой, тонет в словах: «Могут убить, изолировать, в лучшем случае – / оставят в покое <…> мы проиграли, но некоторые из нас / остались в живых одиночки <…> это наш вечный дом / возьмите цветок / согрейте им свои руки». И так далее, и так далее: прозрения грядущей судьбы, творчески-философское кредо, эхо гребенщиковской романтики – здесь есть все это, и нет ничего конкретного. «Посев» – пока еще не песни-снаряды, но песни-полотна.

Не обнаружив достаточно «своих» в Москве, Егор Летов продолжал искать их дома и находил на той же привычной толкучке, где продавал и покупал новые пластинки. Теперь он уже по всем параметрам выходил из ряда вон даже в специфическом сообществе меломанов-западников. Худое тело, длинные волосы, большие роговые очки, драные кроссовки, утыканная булавками рыжего отлива шинель до пят с проплешинами на спине – как вспоминала его знакомая Ирина Рябинова, «когда я увидела Летова, я просто, честно говоря, присела. Я совершенно не ожидала, что может быть такое вообще. Это было самоубийство – быть таким. Самым натуральным образом».

Музыкальные запросы Летова тоже заведомо отталкивали от него большую часть потенциальных коллег. «На альтернативные стили и направления музыки Омск был очень беден, – объясняет Сергей Попков. – Гараж, панк, регги – моряки это не возили, потому что не знали; коммерсанты не возили, потому что им это не было нужно. Однажды с Дальнего Востока мне попала пачка абсолютно новых запечатанных пластинок. Там были Боб Дилан, Curved Air, тройник Фрэнка Заппы „Joe’s Garage“. Радость была несказанной, но штука в том, что это привез родственник моего знакомого, и его задача была – эти пластинки реализовать. И тут моя радость пригасла, потому что оказалось, что продать их в Омске крайне затруднительно. Так что я до сих пор не понимаю, где Егор в то время брал такой, если сказать по-нынешнему, контент».

Плюс был в том, что люди, знающие этот контент, быстро опознавались как свои и попадали в ближний круг. Одним из таких оказался Олег Судаков, будущий участник «Гражданской обороны» и «Коммунизма». О своей первой встрече с Летовым на «туче» он вспоминал так: «Я увидел двух людей – один тощий и высокий, другой тощий и среднего роста, оба в черном. Один был Джон – Женя Деев, впоследствии на нескольких концертах басист „Гражданской обороны“, а другой – Егор Летов. Я полистал их пластинки, увидел там что-то знакомое и спросил: „У тебя есть группа Van Der Graaf Generator?“ А он так на меня злобно посмотрел и сказал: „А ты откуда знаешь такую группу?! Ее здесь вообще никто не знает!“» Симптоматично, что Летов тут оборачивает собственную инаковость в преимущество, в тайное знание; похожими приемами он потом часто будет пользоваться в своих творческих приключениях.

Другим важным приятелем Летова стал человек по прозвищу Иван Морг – судя по всему, один из первых в Омске ценителей музыки, которая стала появляться в Британии и США в конце 1970-х. «По собственным словам Егора, Иван Морг на него очень сильно повлиял, – говорит Максим Семеляк. – Именно он врубил его в панк, нью-вейв, постпанк и всякие такие истории. Во всяком случае, это единственный человек, которого Егор мне называл в качестве источника непосредственного влияния – я имею в виду, среди тех, кто жил с ним в одном городе и общался в быту».

«Прихожу [на рынок], навстречу мне идет человек в бежевых, очень аккуратных брючках со стрелочками, – рассказывал о встрече с Моргом сам Егор Летов. – Маленькие штиблетики, рубашка навыпуск цветастая, вся расписана какими-то розами, чем-то еще – совершенно безобразно… При этом – галстук, очки и шляпа, в которой еще и маленькое перо торчит. Я думаю: „Ну, это классный человек!..“»

Свое прозвище Александр Клипов (так Ивана Морга звали по паспорту) получил, согласно «Энциклопедии омской рок-сцены», когда в его квартиру провели телефон – с номерами вышла какая-то путаница, и друзья, звонившие ему, часто попадали в морг. Среди этих друзей был его одношкольник Константин Рябинов. Сначала они с Клиповым играли в рыцарей, а потом начали играть в рок. «Я учился в восьмом классе, нас было трое, инструментов у нас не было, – рассказывал Рябинов. – Но когда урок подходил к концу, звенел звонок, представляете, прибегали старшеклассники, Сашу, меня и [еще одного нашего одноклассника] Вову брали на руки и волокли на заднее крыльцо школы. Мы делали вид, что чего-то там исполняем, а вокруг бушевала какая-то толпа, они даже не слышали ничего, им просто нужно было поорать. Им казалось, что они действительно на концерте».

Довольно быстро эти упражнения вылились в настоящую группу – трио назвалось «Аполлоники и зловещий бог панков» и дебютировало уже в мае 1978 года. К тому моменту, как с Моргом познакомился Летов, им обоим были особенно интересны нью-вейв и «новая романтика». «Примерно в 1984–1985 году он был просто болен этой музыкой, особенно ценил Adam and the Ants и Siouxsie and the Banshees, – рассказывала Наталья Чумакова. – Отстраненность, холодность и при этом дикая надрывность при полном отчуждении – вот что было ему в тот момент так близко. Страшно переживая свое духовное одиночество в Омске, он внезапно нашел товарищей, которые так же были помешаны на новой музыке».

С новым знакомым Летова объединял не только внешний вид, но и свирепое отношение к влияниям и аналогиям. «Как-то у Морга в Омске один журналист решил взять интервью, я им устроил встречу, – вспоминает Сергей Попков. – И в какой-то момент из самых лучших побуждений журналист говорит: да, слушайте, у вас замечательная совершенно музыка – она мне так напомнила группу „Кино“. Лучше бы он этого не говорил, потому что его начали метелить по щам тут же. Просто в хлам и в кровь, без разговора – что?! Мне пришлось их разнимать».

Вместе с Моргом Летов создал группу «Западъ», которая просуществовала совсем недолго и не оставила от себя вообще никакого наследия. Насколько можно судить, оба приятеля по натуре оказались лидерами и не ужились в одном коллективе. Куда более важным и долгосрочным оказалось знакомство с однокашником Морга.

Они встретились в гостях у Клипова: завалившись, как всегда, к Моргу после работы, Рябинов обнаружил там волосатого человека, который убористым почерком заполнял ответы в анкете (вероятно, это был некий меломанский апдейт школьных дружеских анкет, где подростки отвечали на вопросы о любимом цвете, животном, книге, музыке, а также о человеческих качествах своих знакомых). «Мы просто поговорили, а он как-то вечером мне позвонил и начал по телефону свои стихи читать, – рассказывал Летов о том, что было дальше. – Понравилось страшно совершенно! Я хохотал весь вечер просто, у него очень смешные стихи». Сошлись они и в музыкальных пристрастиях: оба очень любили британскую прог-рок-группу Gentle Giant.

Их ежедневные многочасовые созвоны вскоре переросли в совместное сочинительство и музицирование. Так в ноябре 1984 года родилась «Гражданская оборона».

В конце 1970-х годов в Ленинграде можно было заметить молодую компанию, участники которой вели себя странно. Они раздевались до трусов зимой и в таком виде помогали дворникам убирать снег; покупали пиво в ларьках и к негодующему изумлению похмельных рабочих выливали содержимое стаканов друг другу на голову; ловили голубей и раскрашивали их под попугаев; ходили по городу с дохлой уткой на веревочке. У них даже было специальное приветствие: при встрече они «сгибали пальцы рук крючком, сцеплялись ими, чуть приседали и издавали яростный горловой вопль-рычание».

Одним из лидеров этой компании был Евгений Юфит по прозвищу Юфа – эксцентрик и выдумщик, ходивший по городу в синих трениках и широких рубахах на несколько размеров больше; впоследствии он станет одним из самых заметных деятелей российского параллельного кино и изобретателем парадоксального течения «некрореализм». Другим заводилой был Андрей Панов по прозвищу Свинья – он любил рок-музыку, слушал Sex Pistols и в качестве одного из коллективных развлечений основал группу «Автоматические удовлетворители». В этой тусовке познакомились Виктор Цой и Алексей Рыбин, вскоре создавшие группу «Кино»; к ней же можно возвести генеалогию Тимура Новикова и «Новых художников». Кажется, что проделки ленинградских хулиганов в их конкретном выражении не так уж сильно отличались от иных акций «Коллективных действий», и основное различие состояло в том, что в Москве под них подводили теоретическую базу, а в Ленинграде – аффективную. «Наша жизнь в то время представляла собой постоянные поиски какого-то праздника», – так описывал подоплеку происходившего Максим Пашков, одношкольник Цоя и основатель его первой группы «Палата № 6». Что-то подобное, вероятно, мог бы сказать и 20-летний Летов; впоследствии идея о том, что жизнь имеет значение, только если представляет собой праздник, станет одним из базовых тезисов его философии.