Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 10)
Акция «М» прошла в сентябре 1983 года – как раз когда у Сергея Летова жил его младший брат. Судя по всему, его на выезды «КД» не брали, но осведомлен о них он точно был. «У [„Коллективных действий“] существовало понятие „пустое действие“, – разъяснял Егор Летов много лет спустя. – Любая акция имеет бесконечное продолжение под названием „пустое действие“. Что будет дальше, что происходит в сознании людей или в магической реальности после окончания акции – неизвестно. Пустое действие длится бесконечно, разветвляется, рождает остаточные формы. Я считаю: то, что мы делаем – из этой области»
Московский концептуализм так или иначе затронул все виды искусства. Был среди артефактов движения и музыкальный альбом. Его в 1982-м записала арт-группа «Мухомор», которую возглавляли Константин Звездочетов и Свен Гундлах, а где-то совсем рядом с ними обретался и участвовал в акциях Владимир Кара-Мурза – будущий ведущий «НТВ» и оппозиционный политик. «Золотой диск» «Мухомора» – это четыре десятка виньеток, остранняющих, пародирующих и расшатывающих военные марши, блатные куплеты, официальные заявления и прочие набившие оскомину звуковые жанры. Зачастую вокал авторов просто наложен на чужую фонограмму; в какой-то момент голос, подражающий Леониду Утесову, поет на понятный мотив: «Выходила на берег Катюша и перестреляла всех до одного».
Логично предположить, что Егор Летов услышал «Золотой диск» примерно тогда же, когда он вышел. «„Мухомор“ – это самая что ни на есть панк-группа, панк-концептуализм, – восхищался он через несколько лет. – Пионеры панка». Влияние «Мухоморов» слышно в записях летовского проекта «Коммунизм». Вообще, советский концептуализм он считал «самым крутым и авангардным в мире», а то, что делает сам, называл концептуальным искусством: «Я, собственно говоря, концептуалист. Половина того, что я делаю – это, как бы сказать, это некий объект для того, чтобы его воспринимать со стороны максимально противоположно (желательно) тому, как это сделано».
«Влияние концептуализма у Летова очень чувствуется, – говорит Игорь Гулин. – У него каждый текст как бы продуцирован какой-то маской, и ты никогда не можешь уловить, кто это говорит – Егор Летов или какой-то персонаж, вокруг которого он мерцает, который одновременно он и не он. Ты не можешь его поймать». (К слову, у раннего Летова есть такой текст, который почти что предвосхищает одно из лучших сочинений Льва Рубинштейна: «Вот небо. Вот дерево. Вот дорога. Вот я. Вот еще раз я»).
«Читая концептуалистов, понимая, что существует в мире каких-то готовых формул, Летов, тем не менее, думал о том, как из этого всего конструируется временно́е и текучее человеческое „я“», – добавляет Илья Кукулин. Подобно концептуалистам, Летов впоследствии часто брал закрепленные языковые конструкции – лозунги, поговорки, цитаты из стихов и фильмов, можно сказать, что и хрестоматийные три аккорда – и радикально менял их контекст, обнаруживая новое, непредвиденное: смешное, чудовищное, но всегда парадоксальное. Некоторые из самых первых поэтических опытов Летова, сочиненных им в 1983 году, представляют собой в чистом виде концептуалистские упражнения. По дороге в электричке он записывал то, что говорили люди вокруг, собирал получившееся в текст и называл это «конкретной поэзией»:
Ну и так далее; из текста видно, что разговоры в электричках за 40 лет изменились не сильно. Как и особенности поведения пассажиров. Красково находилось совсем рядом с Люберцами, а в тамошних спортзалах как раз созревало движение пацанов-качков, которые боролись с неформалами (в конце 1980-х их назовут «люберами»). По словам Сергея Летова, однажды местные гопники поймали его брата и выбили ему стекло в очках, потом он долго носил их с осколком.
«Он проникся духом эстетики соцарта, – подытоживал Сергей Летов. – Или вот такого направления помоечного искусства, где бо́льшая часть инсталляций и ассамбляжей были из вещей, найденных на помойках, не самого высокого качества, и живопись была не акриловыми красками. Это общество самоделкиных, которое представляла из себя значительная часть радикального современного искусства 1980-х годов, было очень близко брату – по сути, он продолжил у себя в Сибири заниматься тем, чем занимались художники в Москве».
Собственно, название самой известной инсталляции Ильи Кабакова – «Человек, улетевший в космос из своей комнаты» – кажется достаточно адекватным определением Егора Летова.
Доступ у Сергея Летова был не только к работам концептуалистов, но и к другой неофициальной литературе. По всей видимости, через него к брату попал самиздатовский альманах «Наша личная ответственность (НЛО)», подготовленный ленинградской поэтессой и феминисткой Кари Унксовой. «В самом начале 1980-х он страшно преклонялся перед кружком Унксовой – в первую очередь Андреем Изюмским и Алексеем Соболевым, это было обожание на грани влюбленности», – рассказывала Наталья Чумакова. Унксова и авторы ее круга занимались литературными поисками где-то неподалеку от концептуализма (именно на соседней ветке с Приговым и «Мухомором» ее кружок поместил на своем «древе русского стиха» Владислав Лён), но писали, с одной стороны, гораздо более нервно, а с другой – спиритуально.
Текстами Соболева и Изюмского «НЛО» как раз открывался, причем раздел первого автора предваряли несколько его голых портретов на берегу моря. Читать эту поэзию сейчас, пытаясь уловить, что полюбил в ней юный Летов – любопытное, хотя, может статься, и довольно бестолковое занятие. Скажем, Соболев пишет совсем коротко и афористично (зачастую длина его строки равна одному слову), тяготеет к безличным формам и инфинитивам; чем-то все это напоминает последующие летовские миниатюры-коаны, которыми он иногда предварял песни на ранних альбомах. Есть и такие строчки:
Желание создать движение из «своих» станет важной мотивацией для действий Егора Летова – и в искусстве он всегда будет ценить именно жизнь; но имеется ли тут связь – бог весть. Что до Изюмского, то, с одной стороны, он пишет ажурнее и с еще более очевидным влиянием восточных религиозных учений (по крайней мере, в текстах, напечатанных в «НЛО»), а с другой – регулярно использует для усиления аффекта ЗАГЛАВНЫЕ БУКВЫ – прием, который активно в ходу и у Летова.
В контексте истории «Гражданской обороны» интересно еще и то, как для круга Унксовой соотносилась авангардная лирика и популярная песня. «Кари интересовала молодежная контркультура, она считала, что через рок-музыку можно привлечь внимание молодежи к серьезной поэзии», – писала знавшая Унксову журналистка Татьяна Зажицкая. Унксова с друзьями бывала на подпольных концертах «Аквариума», принимала участие в массовой акции, когда толпа молодых людей пришла в июле 1978 года на Дворцовую площадь, ожидая, что там случится ранее анонсированный в одной из газет концерт Карлоса Сантаны и Beach Boys (концерт не состоялся, людей жестко разогнала милиция). Тот же Изюмский исполнял под гитару тексты из поэмы Унксовой «Письма Томаса Манна» и написал в неподцензурный «Митин журнал» статью о том, что рок-культура несет в массы куртуазные идеалы рыцарства – преклонение перед любовью как высшей мерой нравственности.
Куртуазность Летову скорее чужда, в отличие от самой идеи, что высокую культуру можно распространять в массы через песни. «Надо понимать, что себя Егор определял прежде всего поэтом и художником, – объясняет Сергей Попков. – А вся эта музыкальная история – ну, он просто в какой-то момент, наблюдая, пришел к закономерному выводу, что так проще донести свое творчество до народа».
(Самой Унксовой и ее товарищам так и не удалось срастить поэзию и рок. В начале лета 1983 года, когда 42-летняя поэтесса готовилась к отъезду в Израиль, ее насмерть сбила машина. Писатель Александр Тимофеевский, который тоже входил в группу «НЛО», а в 1990-х изобрел новый язык российской журналистики, был убежден, что Унксову убил КГБ. О ее последних стихах он писал, что в них есть «острое предощущение конца, почти физическое чувство расставания с миром, какое-то мучительное развоплощение»; тоже, в общем-то, сплошь летовские аффекты).
Можно предположить, что где-то тогда же и там же, в Москве в начале 1980-х, Летов познакомился и с поэзией лианозовской школы – текстами Игоря Холина, Яна Сатуновского и их круга (лианозовцы и концептуалисты напрямую связаны через фигуру Всеволода Некрасова). Это уже чистая неподтвержденная гипотеза – и тем не менее, мне кажется, что она правомерна. Летову, родившемуся в бараке и выбравшему жить в хрущевке на выселках, эта поэтика близка чисто на уровне социального пейзажа: набор бытовых примет вроде «дозорные вышки, осколки стекла / кирпичные шеренги, крематорий дымится» легко себе представить в каком-нибудь стихотворении лианозовцев. Однако любое сопоставление нужно для того, чтобы выявлять различия. Там, где Холин или Кропивницкий смотрят со стороны, Летов обнаруживает в ворохе грязного тряпья, в каких-то салфетках – себя. Там, где у предшественников – горизонтальный взгляд, стойко наблюдающий за окружающей смурью и грязью, у Летова возникает вертикаль. Он видит солнце.